Дым над Йокогамой пахнет углем, паром и прогрессом. Старая Япония, та, что жила дыханием стали и кодексом бусидо, тихо умирала, захлебываясь в чаду фабричных труб. Императорский указ «Хайторей» – запрет на ношение мечей – не просто отобрал оружие. Он вырвал душу. Для таких, как Хадзимэ Косукэ, последнего из великой династии оружейников школы Гэндзи, этот указ был погребальным звоном. Его семья ковала клинки для сёгунов и героев на протяжении пяти веков. Теперь он сидел в своей полуразрушенной кузнице на окраине города, слушая, как ветер играет на расщепленных бамбуковых стенах, словно на струнах постылого сямисэна. В горне не тлел огонь. На наковальне не лежала сталь. Была лишь пыль да шепот предков, который с каждым днем становился все тише. На его левой ладони, пересекая линии жизни и судьбы, зияло уродливое клеймо – наказание за неповиновение, за тайную попытку выковать еще один клинок после указа. Это клеймо было его личным «Хайторей». Оно отнимало не руку, а предназначение. Но однажды ночью в его лачугу вошел призрак. Вернее, человек в потрепанном форменном мундире офицера императорской армии, с глазами, в которых плясали отражения далеких паровых котлов. Он назвался капитаном Сигурэ и положил на циновку перед Косукэ не чертеж, а кошмар, воплощенный в линиях и цифрах. «Кагуцу-тоби» – «Летучая Смерть Бога». Паровой боевой механизм, ходячая крепость, способная смешать с грязью любой самурайский отряд, любую крепость. Сигурэ, человек из будущего, боялся этого будущего. Чертежи, украденные им у безумного голландского инженера на службе у радикалов из «Клуба Черного Дракона», должны были быть уничтожены. Но просто сжечь их – значило лишь отсрочить неизбежное. Их нужно было выкрасть из-под носа у «Дракона» и доставить Сигурэ, чтобы он предал их огню на глазах у верховного командования. «Используй то, что они отняли, – прошептал капитан, бросая взгляд на потухший горн. – Они запретили сталь. Но они не могут запретить дух. Скуй седьмой клинок, Косукэ. Не из тамахаганэ, а из плоти, крови и ярости. Собери тех, кто носит твои шесть клинков. Твои последние творения. Они – лезвия, которые еще можно спасти от ржавчины». И когда Сигурэ растворился в ночи, Хадзимэ Косукэ впервые за год подошел к горну. Он не зажег огонь. Он взял кисть и тушь. И начал писать шесть писем. Призыв. Молитву. Приказ. Это был первый удар молота по невидимой стали.
Первый пришел Самый Тихий. Его звали Рюноскэ, но в тех немногих темных уголках Эдо, что еще помнили страшные истории, его звали «Тэнгу». Он вошел не через дверь, а словно просочился сквозь щель между мирами. Его черное кимоно было поношено, но безупречно чисто. На поясе, скрытая складками ткани, висела катана в невзрачных ножнах. Это был «Курай-кадза» – «Ветер Тьмы», первый клинок Косукэ, клинок абсолютного баланса и тишины. Рюноскэ был ниндзя последнего поколения, артист убийства, оставшийся без сцены. Он молча поклонился и сел в тень, став частью темноты. Вторым был гром. Его звали Горо, и он снес половину ветхой перегородки, просто проходя внутрь. Огромный, как медведь, с лицом, изуродованным оспой и битвами, он был ронином в самом примитивном смысле – бродягой, пьяницей, задирой. За его спиной, переброшенный через плечо, болтался огромный нодати «Ива-таре» – «Разрушитель Скал». Второй клинок Косукэ, тяжелый, грубый, неотразимый. Горо фыркнул, учуяв запах беды и, возможно, сакэ, и рухнул на пол, испустив облако пыли. Третья пришла с дождем. Юкико, бывшая онна-бугэйся, дочь павшего князя. Ее красота была холодна и остра, как зимний рассвет. Под простым плащом скрывалась пара изящных, как иглы, вакидзаси «Юки-мэ» – «Глаз Снега». Третий и четвертый клинки, близнецы, созданные для смертельного танца. Она поклонилась Косукэ с ледяной учтивостью, но в ее глазах горел вопрос: «Почему?» Четвертый прибыл верхом на тощем осле, читая потрепанную голландскую книгу. Кэнтаро, бывший самурай-интеллектуал, а нынче шарлатан-врачеватель. У его пояса висел изящный танто «Киэн» – «Призрачная Река». Пятый клинок, короткий, тонкий, идеальный для точного удара между ребер или вскрытия трупа для изучения. Он улыбнулся всему миру сразу, но его пальцы нервно перебирали рукоять кинжала. Пятого принесли. Вернее, его приволокли на плечах двое громил, нанятых капитаном Сигурэ. Дзиро, слепой массажист с невероятно чуткими пальцами и слухом, доставшимся ему от предков-охотников. Его оружием был шестой клинок – копье-яри «Судзумэ-саси» – «Убийца Воробьев», с лезвием катаны на древке. Клинок, видящий сердцебиение врага. Его положили у стены, и он лишь кивнул в пустоту. Шестой… шестого ждали три дня. И он явился, когда уже, казалось, не придет. Это был мальчик. Лет шестнадцати, с пустым взглядом и руками, забинтованными до локтей. Его звали Тайдзюн. Беспамятный сирота, подбиравший объедки за портовыми тавернами. Но когда-то он был учеником в монастыре, где изучали фехтование на шестах. Он не нес никакого клинка. Он и был седьмым клинком – сырым, неоткованным, полным дикой, неосознанной силы. Его нашли там, где указал Косукэ, – у старого священного камня, под которым, по легенде, был захоронен первый меч его рода. Хадзимэ Косукэ обвел взглядом этот странный собор. Тень, гору, льдинку, шута, слепца и щепку. Он поднял свою клейменую руку. «Они отняли у нас право на сталь, – его голос был хриплым, но твердым, как удар по наковальне. – Они дают нам в руки пар и шестеренки, чтобы мы забыли, кто мы. Но дух клинка – не в его лезвии. Он – в сердце того, кто его держит. Вы – лезвия, которые я выковал. Каждое – уникальное, неповторимое. Теперь мне нужно скуять вас в одно целое. В седьмой клинок. В «Синоби-гатану» – «Клинок Тени и Верности». Есть чертежи. Есть люди, которые хотят обратить ход реки времени вспять, к крови и хаосу, но с машинами вместо коней. Мы должны найти эти чертежи и уничтожить их. Мы – последний удар молота по наковальне истории. Согласны ли вы стать не мечом, а рукоятью в руках друг друга?» Ветер гулял по кузнице. Первым склонил голову слепой Дзиро. «Я слышу правду в вашем голосе, мастер. И ложь в тишине, что нас окружает». Последней, после долгой паузы, кивнула Юкико. Косукэ опустил руку. Началась ковка.
