Снег падал на Уральские хребты тихо и упрямо, как будто хотел навеки похоронить под собой не только камни и сосны, но и память. В этой белой, беззвучной пустоте, на склоне горы, которую местные звали Сонной Вершиной, стояла избушка. Не стояла, а скорее врастала в скалу, словно гриб-трутовик, темная и замшелая. Ее обитателя звали Тагир. Когда-то, давным-давно, это имя что-то значило. Его произносили с придыханием или со страхом в долинах, у подножия. Теперь его не произносил никто. Он сам предпочел, чтобы его забыли. Седобородый, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем трещины в скальном льду, он сидел у камелька, где тлело два полена, и смотрел на пламя. Оно было единственным, с чем он еще мог разговаривать. Огонь не задавал вопросов. Огонь не напоминал о прошлом. Он просто грел старые кости. Снаружи завыл ветер, и Тагир вздрогнул – не от звука, а от ощущения. Точно тонкая, невидимая струна, натянутая где-то в его груди, дрогнула и издала еле слышный звон. Он замер, отложив в сторону чашку с горьким чаем из кореньев. Не может быть. Он оборвал их все. Каждую. Единственную, что он оставил… ту, что была тоньше паутинки и крепче стальной нити… он оберегал десятилетиями, прятал так глубоко в себе, что почти и сам забыл о ее существовании. И теперь она вибрировала, передавая не крик, а тихую, нарастающую волну чистого ужаса. Айгуль. Его звали. Его последнего, самого первого, самого талантливого и самого потерянного ученика. Звали отчаянно. И звали не в гости. Кольцо тревоги сжималось вокруг ее сердца, и через эту нить он чувствовал его ледяное прикосновение. Тагир медленно поднялся, и суставы отозвались скрипом, похожим на скрежет камней. Он подошел к единственному окну, затянутому мутным льдом. Там, внизу, за сотни верст, в мире, от которого он отрекся, его прошлое, его самая большая ошибка и его единственная надежда звала его. И он понял, что тишине пришел конец. Пепел прошлого снова поднимался ветром, чтобы обжечь ему лицо.
Путь с Сонной Вершины занял у Тагира семь дней. Он не пользовался магией для передвижения – те каналы в нем заросли терновником сожалений и давно атрофировались от неиспользования. Он шел пешком, опираясь на посох из черного дерева, который служил ему лишь опорой, а не фокусом силы. С каждым шагом вниз, к долине, где река Белая еще не скована льдом, он чувствовал, как мир меняется. Воздух становился гуще, не от влаги, а от жизни, от мыслей, от суеты, которая долетала сюда едва уловимым гулом. Он проходил мимо редких зимовьев, и пастухи смотрели на него с суеверным страхом, крестясь или шепча защитные молитвы – старик в темном, потрепанном плаще, с лицом, словно высеченным из уральского камня, двигался неспешно, но неотвратимо, как лавина, которая еще только собирает силу. Ниточка в его груди тянула его на юго-восток, к окраинам Уфы, туда, где старый город встречался с новыми кварталами, и где, как он знал, магия еще тлела под пеплом обыденности, как угольки под золой. Последний раз он был здесь тридцать лет назад. Тогда город пах дымом, кровью и страхом. Сейчас он пах прогрессом, углем и человеческой надеждой. Оба запаха были для него одинаково чужды.
