Картограф Хаоса
Мир не кончился с грохотом. Он сделал это тихо, как рассыпающийся в пальцах сухой песок. Не война, не чума, не падение небесных светил. Просто однажды пространство перестало слушаться собственных законов. Твердь земная обрела свойства жидкости, геометрия – симптомы безумия, а время в некоторых местах текло, как сироп, или скакало, как испуганный заяц. Это назвали Медленным Распадом. Те, кто выжил в первые десятилетия хаоса, цеплялись за островки стабильности – Узлы. И были те, кто пытался это безумие запечатлеть, упорядочить, хотя бы на бумаге. Картографы Хаоса. Последние хронисты уходящей реальности. В Узле под названием «Каменное горнило», в крошечной комнате, заваленной свитками и пахнущей плесенью, чернилами и страхом, работал последний из них – старик Рамаза.
Рамаза отложил кисть из крысиного хвоста и зажмурился, пытаясь унять дрожь в пальцах. Перед ним лежала незаконченная карта Блуждающих Болот. Болота эти были коварны не трясиной, а памятью. Они воровали у путников воспоминания, оставляя в их головах зияющие пустоты, которые затем заполнялись ложными, сладкими и ядовитыми картинами былого счастья. На карте нужно было обозначить не только изгибы троп, но и временные аномалии, участки «выцветания разума». Рамаза знал: пока он выводил здесь аккуратные строки легенды, сами Болота уже уползли на полтора километра к западу, обросли новыми «ловцами снов» и, возможно, породили дочернюю аномалию. Его работа была попыткой зачерпнуть воду решетом. Он это понимал. Но другого способа помнить, что мир когда-то был иным, не существовало. Его скрипучий голус – механический жук размером с кошку, собранный из обрезков меди, шестеренок и осколков тишины, – щелкал челюстями, перемалывая кору особого гриба для чернил. В углу потрескивал магический кристалл, отгоняя от Узла сползающие тени не-мест. Внезапно голус замер, насторожил антенны. Кто-то стучал в тяжелую дверь, заклеенную свинцовыми полосами. Не по расписанию. Поставщики глины и пергамента приходили раз в луну. Рамаза нахмурился. Он не ждал гостей. Стук повторился, настойчиво, но без угрозы. Старик вздохнул, погладил голуса по теплой спине, подошел к двери и отодвинул тяжелый засов. В проеме стояла девушка. Ей на вид было лет восемнадцать, не больше. Одежда – поношенная, но крепкая дорожная кожанка, за плечами – скромный ранец. Лицо было удивительно спокойным, с темными, очень внимательными глазами, в которых не читалось ни страха, ни благоговения перед Картографом. «Сафия», – представилась она просто, без титулов. «Ищу работы. Помощника». Рамаза фыркнул. «Помощника? Мне нужен не помощник, мне нужен двойник, тройник да десяток лишних рук. Мир рассыпается быстрее, чем я успеваю его описывать». Он уже собирался захлопнуть дверь, но девушка не двинулась с места. «Вы описываете следы, мастер Рамаза. То, что уже произошло. Это как рисовать портрет по пеплу после пожара». Старик замер, уколотый точностью формулировки. «А ты что предлагаешь?» Сафия шагнула через порог, не дожидаясь приглашения. Ее взгляд скользнул по картам на столе, по безумным спиралям Реки, текущей в гору, по зловещим пятнам Леса, где деревья помнят будущее. «Я предлагаю искать источник. Зерно хаоса. Не картировать беспорядок, а попытаться понять его грамматику». Рамаза рассмеялся, сухо и безнадежно. «Грамматику? Это не язык, дитя. Это агония». «Всякая агония имеет причину», – парировала Сафия. Она сняла ранец, достала оттуда не свиток, а странный предмет: плоскую каменную плитку, на которой мерцали и перетекали, как ртуть, абстрактные узоры. Это не была карта в его понимании. Это была… схема. Динамическая модель небольшой аномалии, возможно, тех самых Блуждающих Болот. И Рамаза, вглядевшись, с изумлением понял, что видит не только текущее состояние, но и вероятные векторы смещения. Его сердце, старое и уставшее, вдруг екнуло, наткнувшись на призрачную, невозможную надежду. «Откуда у тебя это?» – прошептал он. Сафия встретила его взгляд. «Я пришла из-за Края Карты, мастер Рамаза. Из места, которого в ваших свитках нет. И у меня есть теория. Что Распад – не конец. Это… трансформация. Но слепая, болезненная. И если мы не научимся ее направлять или хотя бы предсказывать, Узлы долго не продержатся». Рамаза долго молчал. Голус тихо щелкал. Кристалл потрескивал. Снаружи, за стенами Узла, выл ветер, несущий в себе шепот ломающихся законов. Он посмотрел на свои дрожащие руки, на горы безнадежной работы, на лицо этой странной девушки, в котором была решимость, не знавшая сомнений. «Теории, – буркнул он наконец, отворачиваясь к столу. – От них сыт не будешь. Но руки у тебя, вижу, целы. Можешь начать с помола грибов. И расскажи, что ты видела за Краем. Все. Каждую деталь». И он сам не понял, когда это решение созрело. Возможно, в тот миг, когда она назвала его труд рисованием по пеплу. Сафия кивнула, уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Она скинула плащ, подошла к голусу и без тени страха протянула руку, чтобы погладить его металлический панцирь. Жук замер, затем издал мягкое урчание. Мир распадался. Но в комнате Картографа Хаоса что-то новое, хрупкое и невероятное, только что родилось.
