Нож вошел между ребер почти без сопротивления.
Ева ждала крика. Резкого вдоха, проклятия, хотя бы попытки оттолкнуть ее. Но Даниил только вздрогнул и накрыл ее руку своей. Его пальцы были теплыми, как всегда, когда он возвращался с улицы и грел ладони о ее чашку.
Обручальное кольцо царапнуло ей кожу.
— Еще немного, — прошептал он.
Ева не понимала, что именно должно закончиться: его боль, их жизнь или мир за окнами.
Белый дождь шел вверх. Капли отрывались от стекол, поднимались к черному небу и там исчезали. За окном один дом проступал сквозь другой: балконы висели в воздухе, лестницы обрывались у чужих дверей, окна загорались и гасли там, где минуту назад была кирпичная стена.
Комната тоже менялась. На месте книжного шкафа возникала детская кровать. Потом снова появлялись книги. На полу лежала бумажная птица, сложенная из листа в клетку. На одном крыле синим фломастером было написано: «Мама».
Ева опустилась вместе с Даниилом на колени. Его кровь растекалась по белой рубашке медленным темным цветком.
Она знала эту комнату. Знала трещину над дверью, скрип третьей половицы, пятно от детской краски у плинтуса. Знала, что в нижнем ящике комода лежат запасные батарейки, а за батареей спрятано письмо, которое она написала мужу после их первой большой ссоры и так и не решилась отдать.
Она помнила двенадцать лет рядом с ним.
И все же не понимала, почему убивает человека, которого любила.
— Я не смогу, — сказала Ева.
— Уже смогла.
Он улыбнулся. Не ей — чему-то, что видел за ее плечом.
Ева обернулась.
В дверях стояла девочка лет восьми. Босая, в длинной ночной рубашке, с волосами, спутанными после сна. В руках она держала еще одну бумажную птицу.
— Папа? — спросила девочка.
Ева знала ее имя раньше, чем вспомнила собственное.
Мира.
Даниил сжал ее пальцы сильнее.
— Не дай ей вспомнить нас.
— Кому?
— Тебе.
Свет погас.
Ева открыла глаза и увидела перед собой дрожащий белый прямоугольник.
Проектор продолжал работать, хотя пленка давно закончилась. Пустые кадры быстро сменяли друг друга, наполняя темную реставрационную комнату сухим механическим стрекотом.
Ева сидела на полу между монтажным столом и шкафом с катушками. В правой руке не было ножа — только короткий обломок старой пленки. На ладони краснела тонкая царапина.
Обручального кольца тоже не было.
Она прижала пальцы к груди. Сердце билось быстро и ровно. Одежда была чистой. Никакой крови. Никакого белого дождя. Никакой девочки в дверях.
Только воспоминание о чужой жизни — слишком большое, чтобы поместиться в одной голове.
За стеной кто-то позвал ее по имени.
