I
Скорый поезд № 0-13 «Москва-Красносибирск», опаздывая на восемь-десять минут, спешил уложиться в график. Подходя к станции Кропачево, молодой мужчина лет тридцати пяти, назвавшийся художником из Москвы, был разбужен громким разговором трех спутниц. Тон задавала та из них, которая назвалась депутатом города Златоустья. Она ехала из столицы и упрямо сворачивала любую дискуссию в русло происходящих в стране перемен. К счастью для нее, в купе была еще одна москвичка, и потому большую часть пути обе они провели без умолку.
Третья, севшая в поезд позже других, на одной из остановок по пути его следования, и собиравшаяся выйти раньше всех, была крепкая и задорная, напомнившая Юрию колхозницу с картины Милашевского, позирующую с клубнями картофеля в руках, сложенных в паху. Она все время пыталась привлечь внимание Юрия к своей весьма пышной и тоже оказавшейся с языком без костей навязчивой персоне. С первых минут она заставила всех обращаться друг к другу на «ты».
Юрий больше слушал, чем говорил, да и говорил неохотно. Она это видела, но не обращала на это никакого внимания. Он не изменился даже тогда, когда в случайно выдавшуюся минутку их уединения она открылась ему в том, что «давным-давно растревожена одним, – как она выразилась, – интимно-сокровенным желанием».
– Так в чем же оно? – нехотя обронил он, чтобы ее не обижать.
– Я давно желала, – отвечала она с румянцем на пухлых щеках, – быть нарисованной без ничего, вы понимаете… И так, чтобы лицо было отвернуто в сторону, и картиной восхищались, не зная, что это я! А я бы стояла в стороне и наблюдала.
– Зачем тебе это? – спросил он.
– А чем я хуже других женщин! – гордо отреагировала она, приподняв выше короткие запятые бровей под жгуче светло-серыми глазами, и грациозно мотнула головой с густыми распущенными, правда, не очень длинными и снизу идеально ровно подстриженными будто портным русыми волосами. При том на миг оголилась ее полноватая, но привлекательная белая и гладкая шея, ниже которой должна была быть и идеально белая пышная грудь. Этой женщине было не больше лет двадцати пяти, но назвать ее девушкой Юрий ее уже отчего-то не мог.
Поколебавшись с секунду, она, будто платя авансом, добавила:
– Я простая рабочая от станка, а раздень меня, я – Клеопатра!
– Вы же не видели обнаженной Клеопатры, может, она вовсе и не красавица.
– Правда? – удивилась она. – Но ведь говорят!
Он помедлил с ответом.
– Красота – понятие растяжимое! – сказал он и, наконец, улыбнулся. Грустная его улыбка обещала не больше того, что и его нужда неохотно беседовать. Но все же он чуть преобразился. Стал краше, интереснее, и, показалось, даже помолодел. Его кудрявые темные волосы будто растворили выглядывавшую из них легкую накипь седины; в уголках глаз растаяли морщинки, зубы стали белее, а голос – звучнее. Ей очень захотелось его поцеловать, то есть, наоборот, чтобы он поцеловал ее, крепко, взасос, и, может, чтобы совершенно обнаженную, здесь же, в купе. Она выразила это взглядом своих весьма проницательных светло-серых глаз. Этот взгляд, наверное, легко мог бы сразить его после нескольких минут таких отношений, если бы он выпил. Но он был трезв, ее не желал, и с ухмылкой закончил: – Когда-нибудь, поверьте, написанное художником ваше тело может показаться уродливым и вызывать не восхищение, а только усмешки и даже нечто схожее с отвращением…
