I
У полковника Халтурина все было поставлено как у великого Станиславского. Было необходимо, прежде всего, чтобы он верил. Или не верил и возбуждал активность в умах рассаживавшейся сейчас в его кабинете по три стороны стола молодежи – операторов в погонах офицеров, беспрекословно чтущих авторитет своего более чем пятидесятилетнего «старика». В уважении к его сединам заключалась львиная часть метода полковника. Ото всех он ждал больше, чем фактов, поэтому доклады его подчиненных никогда не были сухими отчетами. Они были, словно бы, олитературенными, с неким домыслом и вымыслом, без которого не обходятся и люди науки, иначе не возникало бы и гипотез, а ему, Халтурину, были постоянно нужны новые версии. Да, он порой тоже чувствовал себя словно литературным критиком, и любил обсуждения вещей, которые написал не сам. При этом он твердо знал: каждый может заставить другого поверить во все, что угодно, но при этом труднее всего бывает убедить человека в том, что имело место в действительности, но не было способно легко уложиться в его упрямом сознательном или закоснелом бессознательном. Поэтому факты должны были подкрепляться аргументами и доказательствами, и при этом, быть чуть приправлены робким старанием убедить начальство в невозможном. Это было лучше, чем лепетать невесть что, подобно студентам перед лицом профессора, опасаясь его заслуженного «неуда». Так или примерно так считал Халтурин, и в этом он мог видеть главный смысл вообще любого творчества и любого коллективного дела. Корпоративную работу оперативного отдела в ведомстве «Трех кашалотов» генерала Бреева, занимавшегося розыском драгоценностей – сокровищ и драгметаллов – он желал видеть также только творческой. И любой ответ, по его методу, можно было найти в области, которую, во-первых, понимаешь, которой, во-вторых, веришь и в которой, в-третьих, проживаешь столь же уверенно, как рыба в аквариуме или автор в своем произведении.
В форме сотрудника спецслужбы ведомства «Три кашалота», с начищенными, лоснящимися от золота погонами на широких плечах, слегка сутулый и крупный, отчего его руки с могучими кулаками казались слишком выразительной и, может, даже лишней бутафорией, он, кивнув головой, подстриженной «под ежик», начал совещание.
– Начинайте, капитан… э-э, Карп Валентинович! Прошу вас!.. По вашей неосмотрительности, когда два месяца назад нам поступил сигнал, вы не нашли в нем ничего стоящего нашего внимания, и дело было необоснованно отложено. Вот теперь, как раз с вашего покаяния, мы вновь и откроем его! Поясните нам всем, что да как, и что касается выявленного подозреваемого, а потом перейдем к тому, к чему могут привести вовремя не обнаруженные аномалии, может быть, и по нашей вине не раскрытого преступления!
