Дождь закончился ещё до рассвета, но город так и не просох. Влага висела в воздухе, оседала на каменных стенах, пропитывала одежду и, казалось, проникала под самую кожу, смешиваясь там с той вечной сыростью, что давно поселилась в костях. Дмитрий шел по мостовой, и его шаги звучали глухо, словно он ступал не по твердому булыжнику, а по толстому слою мокрого пепла. Каждый шаг отдавался в груди тупым эхом, как будто сама земля нехотя принимала его вес, спрашивая: зачем ты идешь, зачем ты вообще еще двигаешься, если внутри тебя давно уже все остановилось? Он не знал ответа. Вернее, знал, но этот ответ был таким же серым и бессмысленным, как и все вокруг. Он шел, потому что не мог не идти. Потому что остановиться значило бы признать, что он окончательно проиграл, а на это у него не осталось даже сил.
Город, который он когда-то знал, город, который он охранял, стоя на крепостной стене в ледяные зимние ночи, город, который он потом описывал в бесконечных реестрах, пересчитывая каждую бочку сельди и каждый мешок зерна, теперь был для него лишь лабиринтом из серых фасадов, уходящих в такое же серое, низкое небо. Дома из потемневшего от сырости камня теснились друг к другу, как старые, измученные жизнью люди, ищущие тепла и не находящие его. Из печных труб поднимались тонкие, вялые струйки дыма, которые тут же растворялись в промозглом воздухе, не в силах подняться выше. Окна, затянутые мутной слюдой или забранные деревянными ставнями, смотрели на улицу слепыми, равнодушными глазами. Этот город, как и сам Дмитрий, существовал, а не жил. Он дышал, но каждый вздох давался ему с трудом, как больному старику, доживающему последние дни. И в этом было странное, горькое родство. Дмитрий чувствовал, что он и этот город — одно целое. Два пустых сосуда, из которых давно вылили все содержимое.
Цвета ушли из мира в тот день, когда ушла Анна. Сначала — яркие, кричащие: лазурь ее платья, золото ее волос, алый румянец на щеках, когда она смеялась над его неуклюжими комплиментами. Эти цвета погасли сразу, в один миг, как гаснут свечи, задутые резким порывом ветра, оставив после себя лишь черноту и едкий запах дыма. А потом, медленно, неотвратимо, как умирает свет заката, когда солнце уже скрылось за горизонтом, но его последние, багровые отблески еще цепляются за облака, начали тускнеть и все остальные оттенки. Зелень деревьев стала серой. Синева неба — пепельной. Даже кровь на разбитой губе, которую он видел в зеркале после одной из тех ночей, когда напивался до беспамятства, казалась ему не алой, а какой-то буро-коричневой, как старая ржавчина. Мир превратился в бесконечную, плоскую гравюру, выполненную в тонах золы, свинца и сырой земли. И в этой гравюре не было места ни надежде, ни радости, ни даже простому человеческому теплу.
