Мир назывался Террайн, и он умирал. Солнце, некогда золотое и щедрое, теперь висело в небесах блеклым диском, словно стыдясь того, что освещало. Воздух был густым от пепла сгоревших лесов и сладковато-приторным запахом цветущей дрожаслы – багрового ползучего растения, которое Эвреии завезли с далеких миров, чтобы высасывать последние соки из почвы. Они пришли как спасители, предлагая чудеса технологии и вечную жизнь. Они говорили о единстве, о прогрессе, о новом порядке. Им поверили. Это была первая и последняя ошибка свободных народов Террайна. Эвреии были не похожи на людей – высокие, хрупкие на вид, с кожей цвета слоновой кости и глазами без зрачков, мерцающими холодным фосфоресцирующим светом, будто кусочки далеких звезд. Их корабли, бесшумные и острые, как лезвия, закрыли небо. Их законы, безупречные и бездушные, опутали землю. Их «благоденствие» оказалось тотальным порабощением. Они не просто завоевали планету. Они систематично лишали ее душу. Сначала у народа отобрали оружие под предлогом безопасности. Затем – историю, книги, язык, объявив их пережитками, сеющими рознь. Потом пришла очередь памяти – стали запрещать собрания, песни, даже старые сказки детям на ночь. И наконец, они отобрали будущее. У каждого ребенка, достигшего десятилетия, Эвреии забирали что-то свое – уникальный генный код, энергию жизненной силы, саму способность к глубокой эмоции. Дети возвращались послушными, пустыми, с теми же фосфоресцирующими глазами. Голод стал тенью, следующей за каждым, кто не носил серую униформу слуги или черные доспехи солдата-эврея. Народы Террайна – и крепкие горцы-варги, и темнокожие рыбаки с южных архипелагов, и степные кочевники тархи – все были сломлены, превращены в изможденные тени, влачащие существование на пайках синтетической пищи, которой едва хватало, чтобы не упасть замертво. Мир погрузился в кромешную, отлаженную, беззвучную тьму. Казалось, последний свет угас навсегда. Но самый упрямый огонь часто тлеет под самой толстой золой. В глухом квартале рухнувшего города, который когда-то звался Силарой, в подвале, пахнущем плесенью и отчаянием, этот огонек еще теплился. Его звали Алин.
Алин проснулся от знакомого, тошнотворного урчания в животе. Холодный каменный пол подвала впивался в ребра. Он лежал, глядя в потолок, где трещина повторяла очертания забытого созвездия. Сегодня ему исполнялось десять лет. Для большинства детей Террайна это был день ужаса, день, когда за тобой приходили. Родители Алина исчезли три года назад, пытаясь выкрасть мешок муки с эврейского склада. Он остался с дедом, старым Тораэном, чьи когда-то могучие руки теперь тряслись, а в глазах стояла постоянная, замерзшая боль. «Они не придут, мальчик, – хрипел дед каждое утро, обнимая его. – Мы для них никто. Мы пыль. И это наше спасение». Алин встал. Его тело было худым, но жилистым, как корень, пробивающийся сквозь камень. Он подошел к бочке с дождевой водой, плеснул на лицо. В мутном отражении смотрели серые глаза, обычные человеческие глаза, полные голода и немого вопроса. Он не был красивым. Просто лицо выжившего: острые скулы, упрямый подбородок, губы, привыкшие сжиматься в тонкую ниточку. «Алин, – сказал дед, не оборачиваясь. Он сидел у потухшего очага, держа в руках гладкий черный камень размером с кулак. – Сегодня день твоего имени. Твоего истинного имени». Алин нахмурился. Имена были запрещены. У каждого был номер, выбитый на металлической пластине, которую полагалось носить на шее. Его номер был СЛ-4417. «Что ты говоришь, дед?» Тораэн повернулся. В его взгляде на мгновение мелькнуло что-то древнее и несломленное. «Эвреии отняли у нас все. Но они не могут отнять то, чего не понимают. Они думают, что сила в генах, в энергии, в порядке. Они слепы к душе. А душа крепче всего держится за имя. Наше имя – это первый подарок мира, ключ к тому, что было до них». Он протянул камень. «Это – Камень Памяти. Последний в нашем роду. Отец твоего отца хранил его. Он мертв. Просто камень для чужих глаз. Но для нас… прикоснись. И назови свое имя. Не номер. Имя, которое дали тебе мы с твоей матерью в ту ночь, когда падала звезда». Алин с недоверием взял камень. Он был тяжелым, неестественно теплым. «Как же я назову его, если не знаю?» «Знаешь, – настаивал старик. – Оно спит в тебе. Слушай тишину внутри». В подвале было темно и тихо. Алин закрыл глаза, отгоняя мысли о голоде, о страхе, о серых фигурах патрулей на улице. Он искал ту самую тишину. И вдруг, из глубин, откуда-то из-за памяти о смехе матери, до него донеслось едва уловимое эхо. Шепот. Не слово, а ощущение. Стремление вверх. К свету. К… «Алин, – выдохнул он. И камень в его руках вспыхнул. Не ярким пламенем, а мягким, теплым, медовым сиянием, которое на мгновение заполнило подвал, отогнав тени. На поверхности камня проступили тончайшие, словно паутина, золотые прожилки. Алин вскрикнул от неожиданности, но не бросил его. Сила, исходившая от камня, была не разрушительной. Она была… знакомой. Как объятие, которое он забыл. Тораэн смотрел, и по его морщинистым щекам текли слезы. «Да… Алин. «Тот, кто несет свет». Так мы назвали тебя. И мир ответил». Свет угас так же быстро, как и появился. Камень снова стал просто черным и тяжелым. Но что-то изменилось навсегда. Алин чувствовал это. Голод никуда не делся, страх остался, но внутри теперь горела крошечная, неугасимая точка. Его точка. Его имя. В этот момент снаружи, на улице, раздался резкий, механический звук – скрежет остановившегося патрульного скейтера. Послышались шаги. Тяжелые, мерные. Не человеческие. Эврейский патруль. Они никогда не заходили в этот заброшенный квартал. Никогда. Ледяная рука сжала сердце Алина. Тораэн мгновенно постарел еще на сто лет. «Спрячь камень. Глубоко. И помни: ты – пыль. Ты – никто». Алин судорожно засунул камень в дыру за кирпичом в стене. Шаги приближались к двери подвала. Дед поднялся, выпрямив спину с нечеловеческим усилием. В его руке блеснул старый, зазубренный нож, который он использовал для резки кореньев. «Что бы ни случилось, мальчик, – прошептал он, глядя прямо на Алина, – неси свет». Дверь с грохотом распахнулась.
