(из цикла Мещерский Бор)
Глава первая: Первый иней и первые тревоги
Золотая осень в Мещерском бору подошла к концу. Стояли ясные, прозрачные дни, но по утрам на пожухлой траве уже лежал серебристый иней, а края реки Прони схватывались тонким, хрустальным ледком. Воздух звенел от холода и предчувствия скорой зимы.
Заяц Степашка, как всегда, был первым, кто почувствовал перемены. Он сейчас трудился не покладая лап, делая последние запасы для своей уютной норки. Но в этот раз его занимала не только морковка.
– Степан! Степан, ты не поверишь! – залепетал он, подбегая к бобровой запруде, где Степан Бобёр конопатил щели в своей хатке, готовясь к холодам.
– Опять Гришка кувыркнулся? – спросил Бобёр, не отрываясь от работы.
– Да нет, не в Гришке дело! Ты не видишь? Лес… он стал другим.
Степан отложил молоток и внимательно посмотрел на Зайца. Тот был не просто взволнован, он был серьёзно напуган.
– Каким другим? Листья облетают. Всё как полагается.
– Нет-нет! – Степашка затряс длинными ушами. – Птицы! Те, что обычно улетают последними… стаи галок, дрозды… они все разом собрались и улетели ещё вчера, хотя обычно не спешат. И звери… барсучиха Матрёна, та, что живёт за болоом, она уже неделю в норе сидит, свету белого не видит! А ёжики… все ёжики куда-то попрятались, будто и не было их!
Бобёр нахмурился. Он сам заметил, что лес в последние дни притих не по-осеннему. Но списывал это на погоду.
– Может, просто зима ранняя будет, вот они и торопятся, – предположил он, чтобы успокоить друга и самого себя.
– Ранняя зима – это одно, – прошептал Степашка, подходя ближе. – А вот старая сова, та, что в сторожке лесной живёт, она вчера на закате так кричала… так кричала! Будто предупреждала о чём-то недобром. И запах… ты не чувствуешь? Не пахнет льдом, пахнет… тишиной. Мёртвой тишиной.
В этот момент из-за деревьев вышел Гришка Балбесов. Он был не по-осеннему серьёзен, без своей обычной лихой тройки. В лапах он нёс несколько больших, странных на вид шишек – смолистых, но будто обугленных с одного бока.
– А, вы тут, – мрачно сказал он, подходя. – Я у Проши был, хотел спросить про эти… – Он показал на шишки. – Нашёл на Просеке Горелой. Вся земля там будто опалена, и шишки такие. А по краям… следы. Большие, когтистые. Не медвежьи. И не лосиные.
Степан Бобёр наконец почувствовал настоящую тревогу. Одни приметы – это ещё куда ни шло. Но когда и суеверный Заяц, и бесшабашный Ёж говорят об одном и том же – дело неспроста.
– И что сказал Проша? – спросил он.
– Ничего, – ответил Гришка. – Только фыркнул, старое бормочет: «Не ваше дело». И дверь захлопнул. Но я видел – у него в глазах было… беспокойство.
