За дверьми опочивальни Императора было тихо.
Впрочем, Вльтера, Царица Ночи, правительница Империи Дарада, уже давно отвыкла удивляться тишине.
Она стояла в коридоре, сложив руки на груди. Длинные, цвета воронова крыла волосы струились по серебристому платью, сливаясь с сумраком. Камень под её ногами — древний базальт, помнивший шаги первых драконов, — хранил вековой холод, который даже вампирская кровь не могла согреть. Этот холод был не просто температурой. Он был памятью. Памятью о крови, пролитой здесь за тысячелетия, о клятвах, данных и нарушенных, о шёпоте интриг, который въелся в поры камня глубже, чем любое заклинание. Базальтовые плиты помнили тяжесть когтистых лап, звон мечей и тихие молитвы умирающих — всё это впиталось в их структуру, сделав камень не просто строительным материалом, а летописью, высеченной в самой его сути.
Воздух здесь был спертым, пахнущим пылью веков, ладаном и чем-то еще — тем сладковатым, приторным запахом бессонницы, что годами сочился из-под резных дверей. Вльтера знала этот запах. Он преследовал её четырнадцать лет, с той самой ночи, когда Дарад впервые закрыл глаза и не открыл их утром. С тех пор бессонница стала не просто состоянием — она стала обитателем этих покоев, незримым, но вездесущим, как сама Тьма, что ждала на севере. Вльтера иногда ловила себя на мысли, что запах этот имеет цвет: густой, болотный, с прожилками отчаяния. И что он липнет к одежде, к волосам, к коже, проникая глубже любых чар.
Она подняла руку и вновь постучала. Три коротких, сухих удара костяшками о резное дерево, в которое были вплетены руны забвения и покоя. Руны давно утратили свою силу — Вльтера чувствовала это каждой клеткой своего обострённого вампирского слуха. Они больше не держали сон, не отгоняли кошмары, не защищали спящего от внешнего мира. Они просто были — выжженные на дереве знаки надежды, которая умерла четырнадцать лет назад. Резьба, некогда тонкая и изящная, теперь выглядела как шрамы на лице старого воина — глубокие, зарубцевавшиеся, но помнящие каждый удар.
— Дорогой, — её голос, обычно холодный и властный, сейчас звучал почти мягко. Почти. — Ты спишь?
Ответом ей была лишь тишина.
Та самая тишина, что воцарилась здесь четырнадцать лет назад. Та, что поселилась в этих покоях после того, как проснулся Император, но словно бы умер его сон. Не было больше ни гневных рыков, ни приказов, ни даже тяжёлых шагов — только это давящее, ватное безмолвие, в котором угасала сама надежда. Вльтера иногда ловила себя на мысли, что эта тишина — живая. Она дышит. Она ждёт. Она питается её отчаянием, капля за каплей, год за годом. В этой тишине есть зубы, думала Вльтера. Невидимые, но острые. Они перемалывают время, превращая его в пыль, которая оседает на плечах тяжёлым грузом.
