Письмо пришло под вечер, когда в Пелегрене смола еще держала дневное тепло, а ветер уже тянул с гор холодную сухость. Громар стоял в мастерской у длинного стола, смотрел, как на досках медленно стынет свет, и слушал привычный треск дерева в стенах. День был почти мирный. Такие дни в памяти потом кажутся чужими.
В руках у него был старый обугленный артефакт, когда-то, должно быть, бывший сферой. Теперь он больше походил на черный ком спекшейся глины с копотью в трещинах. Громар повертел его, хмыкнул и уже хотел бросить обратно на верстак, но Реара подошла, отняла без слова и провела ветошью по обожженному боку. Под чернотой тускло блеснула жила.
— Работает, — сказала она тихо. — Почти.
Лориар поднял глаза от потрепанного свитка у локтя.
— Вторая эпоха, если не врут пометки. Такие любят притворяться мертвыми. Иногда дольше, чем удобно окружающим.
Громар усмехнулся без радости.
— Вот и мы притворяемся занятыми. Третью неделю возимся с обгоревшей рухлядью.
Он подошел к окну. За стеклом были те же крыши, те же горы, тот же перевал, за которым, как говорили, строят, спорят, воюют и делят большие дела. Здесь же стояла тишина мастерской, где трое лучших специалистов по приматерии сидели без настоящего вызова и возвращали слабый свет вещам, о которых никто особенно не спрашивал.
Не то чтобы работа была недостойной. Просто не их масштаба.
Связной вошел быстро, но без паники: вежливый поклон, восковая печать на ладони, лицо из тех, которые умеют ничего не объяснять, потому что сами ничего не знают. Громар взял свиток. Печать еще держала тепло чужих пальцев.
На красном воске был знак Смарштайна.
Он сразу понял две вещи. Первая: если зовут так срочно, дело уже не в неудобстве, а в беде. Вторая: если Смарагд пишет не прямо Громару, а Пелегреню как силе, значит, в письме будет сказано меньше, чем нужно.
Он сломал печать ногтем.
Испытание для избранных.
Громар перечитал эту строку дважды и усмехнулся без радости. Так обычно называют работу, за которую потом некому честно отвечать. Так называют беду, если не хотят произносить слово "ловушка".
Реара подняла голову от чертежа. В сумерках ее лицо казалось резче обычного, а глаза, наоборот, темнее. Она не спрашивала, кто прислал. Увидела печать и сама поняла.
— Смарштайн? — сказала она.
— Он.
Лориар подошел ближе, почти бесшумно, как всегда. У него был редкий дар входить в чужую тревогу так, будто это не вторжение, а вежливое согласие стоять рядом.
Громар дочитал вслух только главное: кризис хранилища, срочный вызов, просьба прибыть без промедления, участие лучших.
