Тьма, вокруг одна только тьма, и нет воздуха, вдыхаешь — а глотку течёт густое и липкое, разрывает лёгкие изнутри, давит, жжёт, и ты идёшь кругом по комнате, роняешь стулья, бьёшься о стол грудью, падаешь, корчишься на полу, в липкой тьме, скалишь зубы, и колотишься затылком об пол, тебе восемь, и хочется позвать маму, но мамы нет, и вместо этого ты кричишь:
— Стр-р-ре-тре-тре!.. Шак! Шак! Шак!
Вокруг тебя люди, и разит гнилью, и тьма становится гуще, и вдохнуть совсем невозможно, а тебя хватают, силой разжимают челюсти, кто-то плачет, весь мир смердит, сердце грохочет в висках, тебе кричат:
— Дыши! Дыши, Василиса!
И нажимают на грудь, а ты ревёшь не своим голосом:
— Сме-е-ерть! Сме-е-ерть придёт! Повстают, неупокойники!..
Кто-то рыдает в голос, и от этого звука тебя скручивает судорогой, и не понять, от наслаждения или страдания, и с твоих губ летит пена, а в месте с ней вырываются на волю нечеловеческие, пронзительные, птичьи звуки:
— Тр-р-е! Стрек! Стрек!
И кто-то шепчет:
— Ох, лишенько, кличет, кличет Клавдь Иванны внучка-то, смерть кличет…
Звуки становятся глуше, твои уши забивает гниль, забивает мерзость, ты барабанишь локтями по полу, разбивая их в кровь и не чувствуя боли, и выгибаешься дугой, и понимаешь, что ничего больше в мире нет и не будет, кроме тьмы, трупной вони и липкой дряни в лёгких, но тут раздаётся голос, спокойный и уверенный, кто-то невидимый, но родной и знакомый, говорит:
— Возьми! Возьми, Василиса! Держи крепко!
Над тобой вспыхивает ослепительным белым светом искорка — первый свет, что ты видишь за целую вечность во тьме и вони, — и ты тянешься к ней, хотя и заходишься в крике от ужаса, просто чтобы не опуститься глубже во тьму, и кто-то суёт тебе в ладонь изогнутую железку, сжимает твои пальцы на ней, заставляет держать, даже когда она начинает жечь тебе руку, когда расплавляет кожу и до костей сжигает мясо, даже когда твоё сердце начинает биться словно нехотя, преодолевая засевшую в нём тупую боль, когда твой крик превращается сперва в писк, а потом и в еле различимый хрип, а уверенный голос начинает произносить нараспев:
— На море-окияне, на острове Буяне, за семью цепями камень, всем камням камень, стоит, не шелохнётся, вовек не повернётся! А на камне горит пламя извечное, гонит ночь бесконечную, и несёт его вещая птица, Сорока-огневица…
Ты не слушаешь, ты хочешь, чтобы всё закончилось, чтобы то, что бурлит у тебя в груди, унялось, чтобы тебя оставили в одиночестве, теперь ты хочешь во тьму, теперь ты хочешь в липкое спокойствие медленного разложения, чтобы тебя не жгли ни словом, ни зажатым в кулаке железом, но пламя, вырвавшись из-под пальцев, врезается во тьму, кромсая и разрывая её, гонит её прочь, вокруг тебя бушует пожар, а голос становится громче и заканчивает:
