– И вот пришла ж охота в самое пекло-то тащиться…
Яков вытер пот со лба рукавом и, щурясь от солнечных бликов на поверхности Волги, окинул взглядом тяжело просевшую барку. Лоцман, чернявый, длинноволосый, бровастый, с обезьяньей ловкостью вскарабкался на мачту и принялся ковырять что-то ножом. Яков сплюнул:
– Тьху, цы́ган…
– Яшка! Яшка! – донёсся от реки густой бас. – Прирос к берегу? Иди окунись, полегчает!
Тряхнув головой, Яков покачнулся, будто в нерешительности и, перескочив скинутую лямку, по острым камням помчался к воде. Вбежал, подняв тучу брызг, в прозрачную, тёплую в разгар лета Волгу, вдохнул поглубже и как был, одетый, нырнул. Под водой он с силой растёр лицо ладонями, взъерошил волосы, поскрёб саднящий загривок и замер, наслаждаясь прикосновениями воды. Она мягко утешила раны на босых стопах и уняла боль в намятой груди. Яков потерпел, пока в лёгких оставался воздух, и вынырнул, отфыркиваясь и жадно вдыхая ртом.
– Тьфу, оглашенный… – заворчали артельщики. – Бороду отрастил, а умишка как у дитяти…
Яков не слушал. Он, покачиваясь, выбрался на берег и пошёл подальше от реки, к деревьям, чтобы разложить костёр в тени раскидистого клёна. С шишки станется дать в лоб деревянным половником, если зазеваешься с приготовлением каши.
Мужики подтянулись следом. Расселись вокруг едва затеплившегося костра, вытянули ноги, наслаждаясь недолгим отдыхом. Яков исподтишка разглядывал товарищей. Всех в артели он ещё запомнить не успел. Лица вроде знакомые, а вот имена к ним почему-то никак не желали приклеиваться. Вот этот детина, почёсывающий густо заросшую русыми волосами грудь, – это Степан или Михаил? Или Михаил – вон тот мужик с проседью на висках?
Запомнились Якову только шишка, Иван Васильевич, да два подшишечника, Демьян и Данила. Подшишечники – оба дюжие, могучие, как богатыри из бабкиной сказки, степенные и неторопливые. Шишка же, напротив, сухой и вертлявый, с жиденькой бородкой, длинным кривым носом и злыми глазками, но силищи невероятной. Ещё выделялся из толпы Федоська-каторжанин. Этот выглядел типичным пьяницей, коим и являлся. Оплату Федоська выклянчил у шишки вперёд да пропил ещё до того, как они вышли, едва добрался до ближайшего кабака, и теперь не работал, а отрабатывал.
– Иван Василич, – обратился к шишке Демьян, ковыряя размокшую мозоль на пятке. – Мож, зря мы это, а? Взялися?
– Взялся за гуж… – коротко ответил старший в артели и замолчал, не договорив.
Демьян запыхтел, завозился, и переключил внимание на Якова.
– Эй, Яшка! Когда жрать будем?
– Да никогда, не жрать собрались, а работать… – по привычке отшутился кашевар и тут же прикусил язык, вспомнив: не на Дону, где многое прощалось. Но было уже поздно.
