Глава 1. Девушка на скамейке
В конце октября Москва пахнет мокрыми листьями и газом от труб.
Женя сидела на скамейке у Патриарших прудов и сжимала телефон так, что побелели костяшки. Экран давно погас, но она всё равно смотрела в него — как в чёрное зеркало, которое не возвращает отражение, а показывает то, что под кожей: пустоту, свёрнутую в тугой клубок где-то за грудиной.
Полгода. Шесть месяцев, одна неделя и три дня. Именно столько прошло с того вечера, когда Дима сказал: «Я больше не могу». Он не кричал, не кидал тарелки, не хлопал дверью — он просто собрал рюкзак (тёмно-синий, с оторванной лямкой, который она обещала зашить) и ушёл в дождь. А она осталась сидеть на кухне с остывшим чаем и чувством, что у неё вынули рёбра.
Потом был развод. Быстро, формально, без истерик. Дима предложил разделить ипотеку, она согласилась. Он сказал: «Ты хороший человек», она кивнула. Он ушёл к той, с кем изменял последние два года, а Женя переехала в Химки, в однушку с видом на стройку, и поняла, что забыла, как звучит её собственный смех.
Сегодня в три часа дня пришло сообщение. Не от Димы — от общего друга. Ссылка на «ВКонтакте» и подпись: «Ты видела?»
Женя открыла. Свадебное фото. Дима в сером костюме, она — в белом платье с открытыми плечами, улыбается так, как Женя никогда не улыбалась. Подпись: «Счастье есть. Спасибо всем, кто с нами в этот день».
Женя закрыла телефон, открыла снова, прочитала комментарии: «Какие красивые!», «Лучшая пара», «Наконец-то нашёл свою настоящую любовь».
Настоящую.
Она выключила телефон, надела пальто и уехала в центр. Потому что в Химках задыхались стены, а в центре можно затеряться.
Сейчас было половина одиннадцатого вечера. Патриаршие пруды подсвечивались фонарями — старыми, чугунными, с матовыми плафонами. Женя сидела под одним из них и пыталась не думать. Не думать о том, как Дима целовал её под этим же фонарём в двадцать два. Не думать о том, как они стояли здесь после ЗАГСа, когда ещё не поставили печать в паспорт, и он сказал: «Мы навсегда». Не думать о том, что «навсегда» оказалось восемью годами и одной смской о разводе.
Рядом с лавкой прошуршала метла. Женя подняла голову.
Дворник был старым — лет шестидесяти пяти, в телогрейке и резиновых сапогах. Он мельком глянул на неё, потом отвернулся, сделал вид, что не заметил. И вдруг остановился.
— Девушка, — сказал он глухо. — Вы это... не сидите тут. Холодно.
— Мне всё равно, — ответила Женя. Голос прозвучал чужим — сухим, как прошлогодняя трава.
Дворник помялся, оглянулся по сторонам, будто проверяя, не смотрит ли кто. Потом сделал два шага в её сторону и почти шёпотом произнёс:
