Дождь над Шанхаем 2168 года был не водой, а светом. Мириады голограмм, проецируемых с небоскрёбов-сверстников стратосферы, сливались в сплошную сияющую пелену, где рекламные слоганы корпораций танцевали с персональными признаниями в любви и штрих-кодами виртуальных бирж. Этот свет, отражаясь от настоящих капель смога-дождя, создавал ощущение, будто весь город погружён в жидкий неоновый аквариум. На уровне трёхсотого этажа башни «Хёйлу-Цзинь», в крохотной студии, залитой холодным светом мониторов, кибержурналист Артём Каменский уже сорок часов не отходил от главного терминала.
Его пальцы, покрытые тонкой плёнкой тактильных сенсоров, парили над голографической клавиатурой, выуживая из глубинных слоев Сети обрывки данных, которые пахли сенсацией. Вернее, смертью. А в его деле это часто было одно и то же.
На основной панели плыли лица. Двенадцать человек за последние шесть месяцев. Не связанные между собой. Разный социальный статус, возраст, профессии. Объединяло их одно: все они подключились к публичным нейросетям развлечений — дешёвым виртуальным курортам типа «Блаженных Садов» или «Океании Мечты» — и не вышли. Тела оставались в креслах погружения, нейрошунты исправно поддерживали базовые вегетативные функции: дыхание, сердцебиение, питание через капельницу. Но сознания не было. Пустые сосуды, замороженные на грани жизни и смерти. Корпорации-операторы выплачивали семьям компенсации, списывая всё на «редкую индивидуальную нейрофизиологическую реакцию» и «форс-мажорные обстоятельства, оговорённые в пользовательском соглашении пунктом 14.7».
Артём не верил в совпадения. Особенно когда они пахли прикрытым корпоративным следом и деньгами. Его бывшие коллеги из военного нейроинженерного департамента, с которыми он поддерживал связь за бутылкой синтетического виски, в приватных разговорах упоминали «лакуны в потоке данных» и «аномальные паттерны дезинтеграции нейросигнатуры». На обыденном языке это означало: сознание не просто терялось, оно куда-то переносилось. Или его срезали, как чёрные трюфели с охраняемых плантаций.
Он откинулся в кресле, потянулся, и суставы отозвались глухим хрустом. Взгляд упал на скромную рамку на краю стола. В ней — не голограмма, а настоящая, напечатанная на полимерной бумаге фотография. Он, лет на десять моложе, в камуфляжной форме нейроинженерного корпуса, и Марина. Она смеялась, прищурившись от солнца какого-то настоящего, не виртуального курорта. Пальцы сами потянулись к рамке, но остановились в сантиметре. Прикосновение стирало память, делая её плоской. Он оставил фотографию в покое.
