Баренцево море, 31 декабря 1942 года, 14:47.
Лейтенант-коммандер Роберт Шербрук стиснул зубы так, что свело скулы. Сквозь рытвины в дымовой завесе, которую отчаянно ставил его эсминец «Онслоу», проглядывал кошмарный силуэт. Тяжёлый крейсер «Адмирал Хиппер». Серый исполин с флагом со свастикой на корме казался незыблемой скалой посреди ледяного хаоса.
Ещё один залп. Оранжевые вспышки на башнях главного калибра. Глухой, протяжный вой, заставляющий инстинктивно вжимать голову в плечи. Столбы воды, чёрные от взрывчатки и ила, вздымались в небо в ста ярдах по левому борту. Ливень ледяной солёной воды обрушился на мостик, сбив с ног сигнальщика.
– «Экорн» сообщает о серьёзных повреждениях в машинном, сэр! Сбавляет ход!
– «Акаста» ведёт огонь по эсминцам!
Голоса на мостике звучали надтреснуто, но без паники. Паника была роскошью, которую они не могли себе позволить. Их задача была проста, как приговор: задержать. Задержать этих стальных гигантов любой ценой, пока транспорты с танками, самолётами и боеприпасами для русских уходят на восток, в Мурманск. Цена – их жизнь, их корабли.
Шербрук посмотрел на фотографию, приколотую к штурвальной колонке: жена Мэри и крошечная дочь, которую он видел лишь однажды. Мысль была короткой, как вспышка: «Прости».
– Прибавить ход! Ложимся на курс 045! Сближаемся для торпедной атаки! – Его голос перекрыл грохот нового разрыва.
Они были мясом. Мясом для немецких одиннадцатидюймовок. Но и у мяса были клыки. И своя честь.
Внезапно радист, прижимая наушники одной рукой, обернулся с выражением полного недоумения на лице.
– Сэр… перехват с немецкой частоты. Сплошные помехи, но… они кричат о «новой цели». О «призраке». У них сходят с ума радары!
Шербрук бросил взгляд на свинцовое небо и штормовое море. Кроме дыма, снежной крупы и силуэтов врага, не было ничего.
– Не их проблемы! Держать курс!
Но где-то в эфире, в пространстве между реальностями, уже трещала и ломалась сама ткань времени. И помощь, о которой они не смели молиться, уже мчалась к ним из будущего со скоростью, которой не могло быть. Она была на семьдесят минут опозданием в восемьдесят лет.