ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ: ЛИХО И ПУСТЫШКА
Предательство, опустошившее Анну, не было громкой драмой. Оно случилось тихо, в среду. Задержавшись на работе, она вернулась в квартиру, которая пахла их с Марком общей пятилетней жизнью, и нашла на кухонном столе связку его ключей. Рядом лежала записка на обороте чека от пиццы: «Ань, так вышло. Ухожу. С Лизой. Не сердись на нее, это я. Прости. Не могу больше».
Лиза была лучшей подругой. Той, с кем делились всем. Их мир был небольшим, уютным и казался незыблемым. А потом он рассыпался с тихим, сухим щелчком, оставив после себя не боль, а полную, звенящую пустоту. Боль пришла и выгорела, оставив вакуум. Анна функционировала, как автомат: работа, еда, сон. Но внутри был абсолютный ноль. Прошлое стало фальшивой декорацией, будущее – белым шумом.
Именно в этом состоянии стерильного опустошения она оказалась на холодной набережной поздним вечером, сжимая в руке два театральных билета на завтрашний спектакль – для себя, Марка и Лизы. Ирония была слишком грубой, чтобы даже злиться. Она просто была фактом.
Шаги были легкими, но слишком размеренными. Из тени вышел мальчик лет одиннадцати, бледный, в простой, старомодной одежде. Но глаза выдали его – они были древними, цвета потускневшего золота, полными пыли веков. Он сел рядом, не спрашивая, и достал печенье.
«Интересная штука – печенье. Сухое. А внутри бывает предсказание, – сказал он, кроша его в ладони. – В старину было лучше. Бросали баранью лопатку в огонь. Если сгорала дотла… значило, от души ничего не осталось. Одна пустота».
«Иди отсюда», – глухо ответила Анна.
«Я забыл, что в состоянии экзистенциальной пустоты любят одиночество, – отозвался он без сожаления. – Хотя странно: пустота и есть самое полное одиночество. Зачем его усиливать?»
«Ты кто такой?» – в голосе Анны пробилось слабое раздражение.
«Бухгалтер. Только баланс веду душ. И на тебе, Анна, открыт показательный счет. Сальдо – ноль. Активы выведены недобросовестным партнером. Пассивы… одни пассивы».
Она вздрогнула от своего имени в его устах. «Откуда…?»
