Пацаны занимались в нашей подвальной качалке. Тянулись на турниках, били по мешку, обмотанному изолентой.Я прошёл вдоль ряда, посмотрел на каждого.
– Чего ты её как бабу гладишь! Давай: голова – голова – туловище, трижды на взрыв, – сказал я, глядя на парня, что бил грушу.
Он мотнул головой и прибавил, кулак уже красный, костяшки ободраны.
– Лучше тут себе руки в кровь разобьёшь, чем завтра на улице разобьют о твою голову, – я съездил ему подзатыльник, подбадривая.
Зал мой был открыт 24/7 и по сути был моим домом, крепостью, в которую превратился за последний год. Время было непростое, мы выживали как могли. А имея под рукой два десятка крепких бойцов, выживать было проще. К тому же и пацанам хорошо – никто по подворотням не разбредается. Мы тут как одна команда, и я, как локомотив, пру вперёд…
Дверь в подвал скрипнула.На пороге стояла женщина. Обычная, в простом пальто по погоде, но глаза… красные, губы дрожат. Я узнал её мгновенно. Маша, сестра моего боевого товарища. Того самого, с кем мы делили сухпай и сигареты в Чечне, кого хоронили все вместе…
Она переминалась с ноги на ногу, не решаясь пройти. Я махнул пацанам:
– По парам. Бинтуем руки, надеваем перчатки. Кто филонит – и увижу, побежит три круга вокруг зала.
Пацаны начали готовиться к спаррингам.
– Заходи, – кивнул я на дверь в подсобку. – Вижу же, не просто так пришла.
Маша шагнула внутрь, и свет лампы осветил её лицо. По щекам блестели дорожки слёз.
– Володя… – её голос дрогнул. – Мне… мне надо поговорить.
Я сразу понял, что новости будут плохие. И что бы это ни было – спокойной жизни мне уже сегодня не видать.
Я провёл её через зал, мимо пацанов, в «кабинет». Узкая комнатка с железным сейфом в углу, на стене – пыльные кубки и медали, давно никому не нужные. Чуть выше – рамка с фотографиями тех, с кем мы когда-то стояли плечом к плечу. Под фото висел ещё советский флаг, потемневший от времени.
Маша присела на край стула, попыталась унять дрожащие руки.
– Володя… Лёньку избили.
Я молчал, только сжал зубы.
– Эти… возле школы, – она затаила дыхание. – Дурь толкают. Он не стерпел, влез. А они его… ногами, по лицу.
Маша запнулась, спрятала лицо в ладонях, борясь с душащими слезами. Я молчал, понимая, что она не договорила. Лёнька был моим крестником, сыном Яши… которого с нами больше нет.
– Леньку в больницу увезли. В милиции говорят: «Не лезь, у них крыша»…
Я вроде и смотрел на Машу, но взгляд застыл на снимке на стене за её спиной. На нём мы с Яшей стояли в обнимку в военной форме. Я дал ему слово, что присмотрю за пацаном, помогу Маше, которая взяла над Леней опекунство. Пацан был полным сиротой – мать умерла при родах, а Яша сгинул на войне.
