Глава 1. Пепел, который врёт
Пепел всегда пахнет прошлым.
Не тем романтическим «вчера», которое люди вспоминают, когда им скучно, а настоящим – тем, что прилипает к горлу, к рукавам, к мыслям. Я научилась отличать пепел кузницы от пепла свечи, пепел домашнего очага от пепла погребальной чаши. Они говорят разными голосами, и только человек, который слишком долго слушал, начинает слышать, где в рассказе подменили слова.
В ту ночь меня разбудил колокол Узла Третьей Заслонки.
Он не должен был звонить. Третья Заслонка – часть пепельных каналов, где город дышит тёплым воздухом из плато, и где служба стражи обычно скучает, считая минуты до смены. Колокол там для аварий: прорыв горячего потока, обвал, попытка вскрыть запор. Или смерть, которая обещает стать проблемой для всех.
Я накинула плащ на ночную рубаху и вышла в холод.
Соль-Лиар ночью выглядит честнее, чем днём. Днём его фасады притворяются аккуратными: белёные стены, гербы домов, лавки, где продавцы улыбаются так, будто каждую улыбку им выдали по приказу. Ночью город показывает швы: мостки над вентиляционными решётками, мокрый камень, закопчённые арки, и тонкую дымку, которая ползёт по низинам, будто у земли есть собственные мысли.
Пепельные каналы гудели под мостовой, как огромное животное, которое не засыпает.
Узлы каналов отмечены на городской карте символами, но на деле их проще находить по запаху: там воздух всегда чуть суше, а в нём – минерал, похожий на железо и мокрый кремень. Я шла быстро, стараясь не думать о том, почему колокол били так отчаянно. Если стража бьёт колокол, значит, они уже пробовали справиться сами и не смогли.
На подходе к Третьей Заслонке меня остановили.
Два стражника держали поперёк прохода перекладину, как будто это могло удержать беду снаружи. Лицо одного было серым – не от страха даже, а от той пустоты, которая появляется после первого взгляда на невозможное.
– Магистр Вельт? – спросил он, хотя ответ был написан у меня на медной бирке.
Я подняла бирку, чтобы он не тратил силы на сомнения.
– Ведите, – сказала я.
Они вывели меня на площадку над узлом.
Там всегда шумно: решётки втягивают холодный воздух с улиц, а из глубины поднимается тёплый, и они спорят, смешиваются, свистят, как недовольные голоса. Обычно к этому свисту привыкаешь и перестаёшь слышать. Но этой ночью свист казался тоньше, напряжённее, будто каналы тоже ждали моего ответа.
Тело лежало у самой кромки служебного люка.
Человек был одет так, как одеваются те, кто привык, что им уступают дорогу: плотный тёмный плащ, шнуры, аккуратная пряжка. Лицо полуоткрыто – вежливость даже в смерти. Я не знала его лично, но знала тип, а город знал имена таких людей по слухам и по решениям, которые внезапно становились законами.
