Глава 1. Сборщик
Дождь в Нью-Бабеле никогда не заканчивается. Он просто меняет вкус — с кислотного на маслянистый, в зависимости от того, какой завод сегодня решил сэкономить на фильтрах. Я стоял под козырьком ломбарда «Золотая жила», жевал синтетическую жвачку и смотрел, как капли стекают по стеклу, оставляя радужные разводы. Жвачка была со вкусом «яблочный пирог» — синтетика, конечно, но хоть какая-то иллюзия. Настоящий пирог я пробовал один раз в жизни, лет в десять, когда мать ещё не продала последние воспоминания. Вкус почти стёрся, осталось только ощущение тепла на языке.
Внутри, за бронированной витриной, спал старик Гектор. У него не было ни одной настоящей эмоции уже лет десять — продал всё, даже страх смерти. Теперь он торговал чужими. Гектор был моим дилером, моим банкоматом и моим напоминанием о том, что бывает с теми, кто слишком любит скидки. Его лицо напоминало печёное яблоко: морщины, желтизна, полное отсутствие выражения. Он спал с открытыми глазами — так делают все, у кого нет снов. Я постучал по стеклу. Он не шевельнулся. Внутри, в подсобке, мигал красный огонёк — значит, должник уже там.
Я вышел из-под козырька и зашагал вниз по улице, к сектору В-9. Район назывался «Сливы» — потому что здесь всё стекало вниз. Вода, мусор, люди. Улица шла под уклон, и чем ниже ты спускался, тем сильнее воняло. Сначала — жареным маслом и дешёвым антисептиком. Потом — гнилью и мокрой шерстью. Потом — чем-то химическим, от чего слезились глаза. Я привык. Дышал через раз, как все здесь.
Слева тянулись лотки уличных торговцев. Женщина с лицом, покрытым сетью морщин-шрамов, продавала «чистые эмоции в ампулах» — на самом деле перегонку из старых чипов, разбавленную водой. Рядом подросток в грязной куртке предлагал «воспоминания о первом снеге» — на деле просто запись скрипа ботинок по пенопласту. Никто не проверял. Здесь не принято проверять. Здесь принято выживать.
Над головой висели провода — толстые, как змеи, переплетённые в узлы, с них капала чёрная жидкость. Где-то в глубине квартала гудел генератор, и его вибрация отдавалась в зубах. Мимо проехал старик в инвалидной коляске с самодельным мотором; из его затылка торчал порт, обмотанный синей изолентой. Он продал все эмоции, кроме одной — злости. Злость была дешёвой. Он что-то бормотал себе под нос и плевался в лужу.
Я свернул в переулок. Здесь было темнее — неоновые вывески сюда не доставали, только мигающая лампа над дверью борделя «Рай на час». Из приоткрытого окна пахло потом и дешёвыми духами. Две девушки в коротких платьях курили на крыльце, одна из них спала стоя, прислонившись к стене. У неё на шее был чип-разъём, заткнутый пробкой от бутылки. Я кивнул им. Они не ответили.
