Цена сочувствия
Глава 1. Эхо
Месяц после того, как дверь закрылась.
Я приходил к ней каждый день. Утром — до работы. Вечером — после. Иногда ночью, когда не мог уснуть. Спускался в тоннели, садился на холодный бетон, прикладывал ладонь к металлу. И ждал.
Стук начинался не сразу. Иногда через минуту. Иногда через час. Но он всегда был. Три удара. Пауза. Три удара. Пауза. Как сердцебиение. Как метроном. Как единственное доказательство, что она ещё там.
Люк расшифровал ритм на третий день. Сказал, что это не код. Это азбука Морзе, адаптированная под вибрации. Ева стучала одно и то же слово снова и снова.
«Не одна».
Я не знал, что это значит. С ней Ноль? С ней то, что за дверью? Или она говорила мне, что я не один? Я не спрашивал. Просто слушал.
---
Мастерская Миры изменилась. Люк починил кофейный автомат — теперь он варил почти настоящий кофе, горький, с запахом жжёных зёрен. Мира открыла второй филиал в секторе A-2 — для богатых клиентов, которые хотели чинить чипы без очереди. Дела шли в гору. Марк приходил по вечерам, пил кофе и говорил о политике. Люк паял. Мира считала кредиты.
Я сидел в углу и смотрел в стену.
— Ты должен жить дальше, — сказала Мира однажды. — Она бы не хотела, чтобы ты так себя закапывал.
— Знаю.
— Тогда почему ты продолжаешь?
— Потому что она там.
Мира вздохнула. Не спорила. Знала, что бесполезно.
---
Каждый вечер я спускался в тоннели. Дорога была знакомой — лестница, ржавые перила, тёмный коридор, зал с дверью. Я проходил мимо старых лабораторий Вейна, мимо пустых камер, мимо символов на стенах. Они больше не светились. Дверь была серой, мёртвой. Но тёплой.
Я садился на бетон. Прикладывал ладонь к металлу. Ждал.
Стук приходил. Всегда.
— Я здесь, — говорил я. — Я слышу.
Иногда я рассказывал ей, как прошёл день. Что Люк снова обжёг руку. Что Мира нашла нового поставщика чипов. Что Марк пытается убедить совет не повышать цены на эмоции. Что дождь идёт уже неделю и в мастерской протекает крыша.
Она слушала. Я знал. Стук становился тише — как будто она прижималась к двери с той стороны.
---
Однажды вечером я сидел у двери дольше обычного. Не знаю, сколько прошло времени — час, два, три. Я говорил с ней о матери. О том, как она продала последнее воспоминание обо мне. О том, что я так и не простил её. О том, что теперь понимаю — она делала это не со зла. Просто не могла иначе.
И тогда стук изменился.
Три удара. Пауза. Три удара. Пауза. Потом — быстрее. Громче. Как будто она торопилась.
Я прислушался. Ритм сбился. Теперь это было не «не одна». Что-то другое. Я не мог разобрать.
