Ночь за окном плакала мелким холодным дождём — тем самым, что просачивается под воротник, гасит фонари и превращает землю в кладбищенскую грязь ещё до того, как кто-то умрёт. Кошка спала поверх одеяла, свернувшись в клубок, когда в дверь забарабанили — не просьба, приказ.
Она не вздрогнула. Только уши чуть повернулись на звук, а в жёлтых глазах, ещё затуманенных сном, мелькнуло понимание: такие стуки не приносят добрых вестей. Она поднялась, накинула халат, поправила усы перед треснувшим зеркалом и пошла открывать.
На пороге стояла Жучка. Дворняга с благородной сединой на морде, закутанная в вытертое пальто, из-под которого торчал мокрый кончик хвоста. Она слегка переминалась с лапы на лапу, но не от холода — от нетерпения. В зубах дымилась дешёвая сигарета. Жучка всегда курила перед важными делами, и Кошка знала: если дым валит столбом, значит, готовься к худшему.
— Пора, — сказала собака, не утруждая себя приветствиями. Голос низкий, с хрипотцой, словно старый патефон.
Кошка не ответила сразу. Она скрестила лапы на груди и прищурилась, глядя в морось за спиной гостьи. Сентябрьский вечер был черен, будто его кто-то придавил каблуком.
— Уже? — выдохнула она наконец, и это «уже» прозвучало так, словно весь мир опоздал на целую вечность.
Жучка кивнула — коротко, резко. Капли дождя запутались в её шерсти, стекали по носу.
— Дед, — бросила она. — Вчера. Сердце. Врачи сказали: не выдержало. Но ты сама знаешь, что значит «не выдержало» у таких, как мы.
Кошка почувствовала, как внутри что-то оборвалось — тонкая струна, которую натягивал ещё Профессор, когда раздавал конверты и брал с них клятву. С тех пор каждая смерть была не просто потерей. Она была знаком. И Дед стал четвёртым.
— Заходи, — сказала она. — Дай мне минуту.
Жучка осталась на пороге. Она никогда не заходила внутрь — то ли из уважения, то ли потому, что знала: в чужом доме ты уязвим. Кошка оценила этот профессиональный жест и закрыла дверь.
В комнате пахло одиночеством и пылью. Кошка достала из шкафа чёрную накидку — траурную, проверенную годами — и набросила на плечи. В зеркале отразилась женщина-кошка, чьи глаза видели больше, чем полагалось простой мурке с городской окраины. Она провела когтем по стеклу, стирая пыль, и поймала свой собственный взгляд. Детектив, которого никто не нанимал. Или, наоборот, наняли очень давно.
— Зонт, — донеслось снаружи. — Дождь, кажись, собирается.
Кошка усмехнулась. Жучка обладала талантом предсказывать очевидное. Она взяла зонт, старый, с погнутой спицей, и вышла в ночь.
Улица встретила их мокрым асфальтом, дышащим в лицо холодом могилы. Поздний вечер даже не пытался притвориться романтичным — он затянул небо тучами, густыми, как дёготь, и погасил звёзды, оставив лишь редкие жёлтые лампочки над крыльцами. Они шли молча, два тёмных силуэта в пустоте, и только стук капель по зонту отбивал похоронный марш.
