Глава 7. Пробуждение
Он открыл глаза, и мир оказался белым.
Это не был тот агрессивный, больничный свет, от которого хочется зажмуриться и спрятаться обратно в темноту. Нет — он был мягким, рассеянным, как утренний туман за окном, который ещё не решил, растает он или останется на весь день. Где-то на границе восприятия гудел климатический прибор, и этот гул был единственным, что связывало Алексея с реальностью, — всё остальное казалось сном, из которого он только что вынырнул, но детали которого уже растворились, оставив только ощущение. Ощущение было странным: ни плохим, ни хорошим, просто незнакомым, как бывает незнакомым собственное лицо после долгой болезни, когда смотришься в зеркало и не сразу узнаёшь.
Потолок над ним был идеально ровным, без единого пятнышка или трещины. Он смотрел в него долго, наверное, несколько минут, пытаясь собрать мысли в подобие порядка. Мысли не собирались. Они были как рассыпанные бусины — каждая сама по себе, без нитки, без узора. «Я жив», — подумал он. «Я в каком-то медицинском учреждении». «У меня ничего не болит». Это всё, что удалось извлечь из сознания. Факты, простые и голые, как больничная кушетка, на которой он лежал.
Он попробовал вспомнить, как здесь оказался. Память услужливо подсунула ему вчерашний день — или это было не вчера? — приёмную с аквариумом, администратора с колыбельным голосом, седовласого врача, который что-то объяснял про нейронные связи и протоколы. Потом была подготовка, несколько недель, когда ему кололи что-то, от чего эмоции становились тусклыми и далёкими, как голоса за стеной. Потом — финальная процедура. Он помнил, как лёг на эту самую кушетку. Помнил, как врач закреплял на голове холодные лепестки шлема. Помнил, как закрыл глаза. А потом — ничего. Белое пятно. Провал.
Сколько времени прошло? Час? День? Он не знал.
Он осторожно пошевелил пальцами — сначала на руках, потом на ногах. Тело слушалось, хотя и с некоторой задержкой, словно между мозгом и мышцами образовался едва заметный зазор. Он поднял руку, поднёс к лицу, посмотрел на ладонь. Ладонь была его собственной, с теми же линиями, с тем же маленьким шрамом у основания большого пальца — от консервной банки, которую он неудачно открывал лет десять назад. Он помнил эту банку. Помнил тот вечер, тесную кухню в старой квартире, даже запах тушёнки помнил. Это было его, неотъемлемо его. А дальше? Дальше была пустота, гладкая, как этот потолок.
— Алексей Валерьевич, как вы себя чувствуете?
Голос раздался откуда-то слева. Он повернул голову — движение далось с усилием, шея затекла, — и увидел врача. Тот стоял у изголовья, уже без шлема, без ассистентки, один, и смотрел на него с тем же нечитаемым выражением лица, что и раньше. Только теперь в этом выражении появилось что-то новое — не то удовлетворение, не то усталость.
