КЛЕТКА ИЗ ЧИСЛА
---
2732 год до нашей эры
Храм в Паленке, полуостров Юкатан
Жрец Иш-Кин сидел на вершине пирамиды уже третьи сутки.
Его глаза — правый и левый — были выжжены ещё в детстве, во время обряда посвящения. Он не видел ни звёзд, ни восхода, ни бескрайнего зелёного моря джунглей, расстилавшегося у подножия. Жреческая слепота была платой за дар, и Иш-Кин платил не торгуясь. Он не видел мира живых. Но он видел другое.
Он видел трещину между мирами.
Она открылась три луны назад — тонкая, едва заметная, как царапина на небесном своде, которую обычный человек не разглядел бы даже с самым острым зрением. Но Иш-Кин видел. И с каждым днём трещина росла, пульсировала, дышала. Из неё сочилась тьма. Не та тьма, что приходит с закатом, когда солнце проваливается за край земли, и не та, что прячется в пещерах, где не горел огонь тысячи лет. Другая. Живая. Голодная. Тьма, которая помнила то, чего не помнили боги.
Она уже пожрала память трёх городов.
В Куэльяне люди проснулись на рассвете и не узнали своих имён. Дети смотрели на матерей пустыми глазами — лица, которые кормили их, баюкали, пели колыбельные, стали чужими, как лица незнакомцев с другой улицы. Жрецы забыли молитвы, которым их учили с младенчества, забыли имена богов, забыли, как зажигать священный огонь. А на седьмую ночь они забыли, как дышать, и просто легли и умерли — сотня человек, одновременно, без крика, без борьбы, без последнего вздоха. Просто перестали.
В Чакхоте жители бросились в море. Тысяча человек, от стариков до младенцев, поднялись с постелей, вышли из домов и пошли к воде. Они не помнили, зачем идут, не помнили своих имён, не помнили, есть ли у них дети. Но ноги сами несли их к волнам, и волны сомкнулись над головами, тёплые и ласковые, как материнские объятия. Трое выживших потом рассказывали о странном шепоте, который звал их: «Иди ко мне, я дам тебе память вечности». Но вечность оказалась солёной водой в лёгких.
В Тулуме старейшины принесли в жертву младенца, надеясь умилостивить божество. Кровь пролилась на алтарь, дым поднялся к небу, и на мгновение жрецам показалось, что трещина сжимается. Но божество не требовало крови. Оно требовало забвения. На следующее утро старейшины не помнили, зачем пришли в храм. На второй день — как зовут их жен. На третий — где они живут. А на четвёртый они забыли, что они люди.
Иш-Кин знал, что это за божество.
— Вукуб-Какиш, — прошептал он сухими, потрескавшимися губами. Голос сорвался, прозвучал чужим, хриплым — он не пил уже двое суток. — Семеричный Попугай.
