В просторной гостиной, залитой приглушенным светом дизайнерских бра, царил особый, стерильный уют, который достигается не обжитостью, а чеком из мебельного салона. Воздух, насыщенный ароматом дорогого табака и цитрусовой свежести мохито, казался плотным и неподвижным. Дед, грузный мужчина с лицом, напоминающим печеное яблоко, сидел за монументальным столом красного дерева. Его пальцы с набухшими венами и старческими пигментными пятнами выбивали по идеально отполированной столешнице нервную, прерывистую дробь — азбуку Морзе, транслирующую во вселенную вселенскую же скуку и раздражение.
Бабка, утопая в облаке подушек на диване из крокодиловой кожи цвета топленого молока, рассеянно следила за перипетиями очередной серии. С огромного, как иллюминатор частного самолета, OLED-экрана доносились вздохи, признания и выстрелы — шла бесконечная сага о доне Карлосе и Марии Каррерос. Саундбар, висящий под экраном, старательно имитировал объемное звучание мексиканской ночи, заполняя комнату стрекотом цикад и драматическими переливами струнных. Старуха, чье лицо хранило следы нескольких пластических операций, отчего напоминало застывшую маску с удивленно приподнятыми бровями, с блаженным отрешением цедила через трубочку мутноватый коктейль. Трубочка мелко подрагивала в ее граненом стакане, а язык, словно почетный гость, лениво играл с пластиковым наконечником.
Размеренный ход этой почти кинематографической сцены грубо, как сирена воздушной тревоги, разорвал мерзкий, визгливый писк кухонного таймера.
Дед, не поморщившись, одним глотком прикончил пузатый бокал «Хеннесси», оставив на стенках маслянистые подтеки. Он тяжело, всем корпусом, поднялся из кресла и заковылял на звук, сопровождаемый недовольным скрипом половиц. На просторной, сверкающей хромом и черным мрамором кухне, в самом дальнем углу, отгороженном от остального мира стильным подиумом с искусственной травой, тужилась курица. Она была необычайно хороша: золотисто-коричневое оперение, блестящее, словно дорогой шелк, и перепуганный, какой-то слишком осмысленный взгляд черных бусинок-глаз. Старик, с лютой ненавистью покосившись на птицу, хлопнул по кнопке таймера, оборвав его противный плач. Тишина звякнула о мрамор и повисла в воздухе тяжелым обвинением.
Выждав паузу, он двинулся к живому активу. Курица, издав горловой клокочущий звук, беспомощно засеменила лапками по настилу, словно пытаясь врасти в стену.
