Солнце в это время всегда било прямо в окно библиотеки. Оно проходило сквозь толстое стекло, теряло силу, но всё равно нагревало деревянный стол так, что пахло старым лаком и ещё чем-то — может быть, временем. Марк сидел за столом и смотрел на свои руки. Руки были чистые, с тонкими пальцами, ногти ровные, без траура под ними. Руки человека, который никогда не дрался. Он смотрел на них и думал, что они похожи на экспонат из музея, на что-то, что хорошо сохранилось, но утратило главную функцию.
За окном был город. Город был тихий. В нём не было сирен, не было криков, не было даже резких автомобильных гудков — машины двигались плавно, как рыбы в аквариуме, и если кто-то переходил дорогу не там, водитель просто останавливался и ждал, улыбаясь. Все всегда улыбались. Улыбка была стандартной, как шрифт в документах, — уголки губ подняты ровно на столько миллиметров, сколько нужно, чтобы распознавалась дружелюбность, но не проступала угроза оскала. Марк иногда ловил себя на том, что разглядывает прохожих через стекло и пытается найти трещину в этой улыбке, хоть что-то, намёк на то, что внутри у них иначе. Но внутри, кажется, было то же самое.
Он перевернул страницу. Книга была старая, настоящая бумажная, из тех, что хранились в специальном отделе с контролем влажности и света. Таких книг осталось мало, и допуск к ним имели только историки с уровнем «А» и выше. Марк получил допуск три года назад, и каждый раз, заходя в этот отдел, чувствовал что-то похожее на то, что, как он предполагал, раньше называли трепетом. Но чувство было неполным, будто обрезанным по краям, как фотография, которую неудачно кадрировали. Прививка обрезала эмоции по краям — оставляла середину, ровную, безопасную середину, а всё, что выходило за пределы, блокировала мягко и необратимо. Ты мог чувствовать радость, но не восторг. Печаль, но не отчаяние. Интерес, но не одержимость. И конечно, ты никогда не чувствовал гнева.
На странице была гравюра. Марк уже видел её раньше, в оцифрованных копиях, но в оригинале она производила другое впечатление. Гравюра изображала битву. Художник вырезал на металле сотни фигур — люди с искажёнными ртами, с поднятыми руками, в которых были зажаты предметы, назначение которых Марк знал теоретически. Мечи. Копья. Топоры. Предметы, созданные для того, чтобы нарушать целостность человеческого тела. Он вглядывался в лица, и его начинало подташнивать — не от отвращения, а от невозможности понять. Эти люди на гравюре кричали. Они открывали рты так широко, что, казалось, челюсти должны были сломаться. Они делали то, чего Марк не мог себе даже представить в физическом ощущении. Когда-то, до Прививки, люди могли испытывать такую ярость, что их тела выбрасывали адреналин в кровь в таких дозах, что он перекрывал боль, страх, инстинкт самосохранения. Это было задокументировано. Это было фактом. Но факт не становился понятнее от того, что был записан.
