Дождь шёл третий день. Он не прекращался, просто иногда становился тише, будто собирался с силами, а потом снова лупил по жестяному подоконнику с новой злостью. Марк лежал на кровати и смотрел в потолок. По потолку ползла трещина, тонкая, как волос. Он знал эту трещину уже четыре года, с того самого дня, как въехал в эту квартиру. Тогда она была короче. Теперь она дотянулась почти до люстры. Медленно, незаметно для глаза, но она ползла. Как жизнь. Как всё.
На тумбочке стоял стакан с водой. Прозрачный, без единой царапины, из толстого стекла. Икеа, кажется. Или что-то такое. Рядом со стаканом лежала таблетка. Маленькая, круглая, белая, без опознавательных знаков. Она не была похожа на чудо. Чудеса вообще редко выглядят как чудеса. Чаще всего они похожи на мелочь, на случайность, на то, что можно не заметить и пройти мимо. Если бы ему не сказали, что это — ответ на самый старый вопрос человечества, он бы, наверное, смахнул её на пол и раздавил подошвой.
Дождь усилился. Где-то далеко, за серой пеленой, гремел гром. Август две тысячи пятидесятого был гнилым. Всё лето обещали тепло, но синоптики, как обычно, врали. Или просто погода сломалась окончательно. Говорили, что климат теперь такой, что ничего не поймёшь, и лет через двадцать Лондон уйдёт под воду, а Амстердам уже почти ушёл, но это были чужие проблемы. У Марка была своя.
Ему было двадцать пять. В этом возрасте люди обычно планируют будущее. Покупают абонементы в спортзал, заводят страницы на сайтах знакомств, берут ипотеку, которую будут выплачивать до седых волос. У них есть будущее. Конечное, ограниченное, с датой окончания гарантии, как на стиральной машине, но есть. Будущее, в котором они состарятся, выйдут на пенсию, увидят внуков и умрут в больнице под капельницей, глядя в белый потолок с трещиной, похожей на волос. Это нормально. Это — человеческая жизнь. Так было всегда. Так должно быть.
Марк перевернулся на бок. Таблетка не исчезла. Она всё так же лежала и, казалось, ждала. Она была терпеливой. Вещи, которые меняют мир, всегда терпеливы. Они могут ждать веками.
Он вспомнил, как три дня назад сидел в баре «Синий лис» на углу Пятой и Мельничной. Бар был дерьмовый, но там наливали дешёвое пиво и не спрашивали документов, даже когда ему было семнадцать. Теперь ему двадцать пять, и он всё ещё ходил туда, просто потому что привык. Привычка — это сильная штука. Сильнее любви, сильнее страха. Ты возвращаешься в дерьмовый бар, потому что знаешь, где там туалет и какая официантка не хамит. Вот и всё.
