Глава 1. Тени на перроне
Родной уральский воздух всегда пах иначе. В нём не было столичной сырости Невского проспекта, пропитанной гнилой невской водой и дорогим салонным парфюмом министерских чиновников. Здесь, на частном вокзале княжества Демидовых, воздух был сухим, колючим и звенящим от близкой горной стужи. Он пах канифолью, гарью вековых лиственничных лесов и тем особым, едва уловимым железным привкусом, который исходил от сотен автономных плавильных цехов Нижнего Тагила. Уральский гранит держал это небо, и я, ступив на обледенелые булыжники перрона, впервые за три месяца почувствовал, что стою на собственной земле.
Моё строгое черное драповое пальто было застегнуто на все пуговицы, надежно скрывая серый мундир вольнослушателя. На левом лацкане тускло, но весомо поблескивал серебряный Георгиевский крест четвертой степени — награда Генерального штаба за полярный дозор на Таймыре. Столица могла считать меня «пустоцветом», калекой без официально признанного ядра маны, но этот крест, добытый в крови и ледяном крошеве Ущелья Ветров, затыкал рот любому бюрократу Сената еще до того, как он успевал открыть свой министерский рот.
За моей спиной ровным, лаконичным строем двигалась моя Когорта. Моя гвардия, которую я лично выковывал в подвалах Санкт-Петербурга и на заснеженных плацах фортов Крайнего Севера.
Алексей Морозов шел чуть правее, размашисто ведя широким плечом под сукном серой шинели. Его правая рука, тяжело обожженная собственным сибирским пламенем второго ранга во время крушения пространственного коридора на Таймыре, теперь была плотно затянута черной кожей рукавицы и надежно покоилась за ремнем портупеи. Казак ухмылялся в аккуратно подстриженные усы, а его левая рука мертвой хваткой удерживала ложу модернизированного карабина. Он был спокоен той дремучей, опасной статью сибирского самородка, который знает цену своему огню.
Рядом с ним Кузьма Попов бережно, словно хрустальный артефакт, прижимал к бедру матовый вольфрамовый раструб «Акустического Горна», наспех укрытого плотным брезентовым чехлом. Венушчатое лицо внука великого акускопа было сосредоточенным и непривычно серьезным. Таймырский пятидесятипроцентный овердрайв, когда его прибор едва не размазал собственное тело обратной акустической волной, выжг из парня остатки детской суетливости. Его меридианы звука, забитые копотью и мазутом, еще поднывали, но в серых глазах больше не было паники. Там запеклась сталь.
Кристина Волкова двигалась чуть позади меня, контролируя периметр. Её зеленые глаза за стеклами защитных инженерных очков педантично фиксировали малейшие колебания внешнего эфира. В её руках был зажат открытый инженерный блокнот, а серебряные браслеты-резонаторы на узких запястьях тихо, едва слышно поскрипывали, удерживая вокруг нас тончайший пространственный щит ложных частот. Она была моим Главным Архитектором, моим разумом в этой тактической схеме, и её холодная, профессиональная снисходительность сейчас работала как безупречный хронометр.
