Ночь после боя всегда пахнет одинаково.
Неважно, на какой планете ты воюешь, под каким небом, за какую империю или республику. Если днем земля рвалась от снарядов, если горела броня, если люди кричали в дыму и умирали, вцепившись в оружие, — ночью воздух будет густым, тяжелым, пропитанным гарью, кровью, мокрой глиной и тем особым металлическим привкусом, который остается на языке после слишком близкой смерти.
Алексей Волков сидел у костра, вытянув вперед руки, и смотрел не на огонь, а сквозь него.
Пламя было слабым, экономным. Дрова сырые, собранные наспех в перелеске за разбитой позицией. Огонь не столько грел, сколько обозначал: здесь еще есть живые. Вокруг костра, на ящиках из-под патронов, на скатанных шинелях, прямо на земле, сидели бойцы его роты — те, кто уцелел. Тридцать восемь человек. Еще утром их было шестьдесят пять.
Теперь между цифрами лежал день, который стоил слишком дорого даже по меркам войны.
Кто-то молча курил, пряча огонек в ладонях. Кто-то чистил винтовку с тупым, почти механическим упорством, будто если выскоблить из затвора весь нагар, то можно будет выскоблить и память о том, как рядом разорвало товарища. Один из пулеметчиков, молодой, с обожженной щекой, сидел, уронив голову на грудь, и спал, не выпуская из рук ленту к «максиму». Санитарка Маруся, маленькая, черноволосая, с лицом, перепачканным копотью, перевязывала кому-то руку при свете костра, и бинт в ее пальцах казался серым, хотя Алексей знал — это кровь уже успела потемнеть.
Он не вмешивался. Не говорил лишнего. После таких боев слова редко помогают.
— Пульс повышен, — тихо сказал ИБИ у него в голове. — Уровень кортизола стабильно высокий. Вы истощены.
— Знаю, — мысленно ответил Алексей.
— Вам нужен сон.
— Потом.
— Вы говорили это шесть часов назад.
Алексей едва заметно усмехнулся. Даже на Земле, в сорок первом году, среди грязи, дыма и людей с винтовками позапрошлого века, ИБИ оставался собой — точным, настойчивым, лишенным иллюзий.
Он поднял взгляд.
За костром, в темноте, угадывались силуэты разбитых орудий, перевернутой повозки, двух сгоревших танков — немецкого и советского. Они стояли почти рядом, как два зверя, сцепившиеся насмерть и так и оставшиеся лежать там, где их застала смерть. У немецкой машины башню сорвало взрывом и отбросило в сторону метров на десять. У советской броня почернела, люк механика-водителя был открыт, но внутрь никто уже не заглядывал. Все, кто мог, давно поняли: там никого не осталось.
Днем они удержали рубеж. Не просто удержали — сломали удар, который должен был смять фланг, прорвать оборону и открыть немцам дорогу к переправе. Двадцать восемь танков, пехота, минометы, поддержка авиации. По всем расчетам, их должны были раздавить за час.
