Пролог. Сгоревшие кварталы
Он проснулся от звука, которого не существовало в двадцать первом веке.
Метроном. Гулкий, неумолимый, как отсчёт собственных вдохов. Стук — пауза. Стук — пауза. В первое мгновение показалось, что это сердце сместилось в ухо и колотится прямо о барабанную перепонку.
Но нет. Метроном бил откуда-то сверху. Из стены. Из того странного, почти забытого человечеством состояния, когда тишина становится оружием.
Потом пришел запах.
Это было хуже звука. Намного хуже.
Смесь, от которой рефлекторно свело желудок: приторно-сладкий дух керогаза, въедливая гарь горелой штукатурки, морозная кислятина промерзших стен и — чуть глубже, на самом дне обоняния — сладковатое, тошнотворное амбре. То, которое он никогда не чувствовал наяву, только смотрел в документалках.
Трупный запах. Застарелый, въевшийся в обои, в половицы, в вату зимнего пальто, которое висело на гвозде.
Он сел на кровати — и едва не рухнул обратно.
Тело не слушалось. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, под кожей будто шуршали сухие листья. Каждое движение стоило усилий, как будто он поднимал не собственные конечности, а мешки с песком.
— Что за... — голос сорвался на хрип.
Не его голос. Тоньше. Моложе. С надрывной хрипотцой, будто горло драли наждаком.
Он опустил взгляд.
Руки. Чужие руки. Худые, синюшные, с прозрачными пальцами, из-под ногтей выглядывала земля — или пепел. Лохмотья грязного бинта на запястье. Вместо его татуировки на предплечье — свежий шрам, перетянутый суровой ниткой, как кусок дерюги.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет.
Комната. Не его спальня в новостройке с пластиковыми окнами и кондиционером. Другая. Маленькая, как каюта, с одним окном, заклеенным крест-накрест полосками бумаги. Обои в крупный горох, но горох этот был желтовато-бурым от сырости. У стены — железная печка-буржуйка с выгнутой трубой, уходящей в заколоченное окно. В углу — ведро. Просто ведро. И пахло от него так, что глаза слезились.
Метроном продолжал отсчитывать секунды до его смерти.
Он встал. Мир качнулся, стены поплыли, но он удержался, вцепившись в спинку скрипучего стула. На стуле лежала одежда: вафельное полотенце, перешитое в рубаху, стеганые штаны с заплатой на колене, телогрейка, прожженная у ворота. Как в музее истории быта. Но вещи пахли не музейной пылью. Потом. Морозом. И тем самым сладковатым тленом.
Он сделал три шага к окну. Бумажные полоски дрожали от движения воздуха. Отодрал край газеты, приклеенной к стеклу мыльным раствором, и заглянул в щель.
Снаружи был не его город.
Да, это был Ленинград. Он узнал бы эти фасады с колоннами и лепниной, эти арки, эти широкие проспекты из фильмов и старых фотографий. Но Ленинград превратился в труп.
