Палец уже лежал на спуске.
Это неправильно — так рано. Снайпер кладёт палец на спуск за секунду до выстрела, не раньше. Иначе устаёт рука, начинается микродрожь, сбивается дыхание. Его учили: «Палец вдоль скобы. Только когда цель в перекрестье — тогда ложись. И плавно. Как будто гладишь женщину, а не убиваешь».
Но сейчас палец лежал. И лежал уже две минуты.
Потому что он уже делал этот выстрел.
В прицеле — лицо. Чёткое, спокойное. Немецкий офицер даже не пригибался. Шёл вдоль бруствера, что-то говорил через плечо связному. Сапоги хрустели по гравию — этого звука ГГ не слышал, но знал, что он есть. Знал, как знают запах дома, в который вернулся после долгой дороги.
Дистанция — триста пятьдесят.
Ветер — слева направо, слабый, почти не сбивает.
Влажность — средняя.
Поправка — ноль целых две десятых.
Идеальный выстрел.
Он уже делал его. Только это было не «сейчас». Это было «тогда». В той версии утра, которая уже случилась и рассыпалась, как гильза на бетон.
Тогда пуля вошла чуть ниже левого глаза. Офицер упал назад — не заваливаясь в сторону, а именно назад, как мешок с обрубленными верёвками. Связной закричал. Через три минуты началась суета. Через семь — кто-то побежал в штаб. Через пятнадцать — пошла в атаку рота, которой не успели передать приказ об отходе.
Он это видел.
Видел, как ломается линия обороны.
Как свои падают под пулемётами, которых не должно было быть на этом фланге.
Как один точный выстрел запускает цепь смертей, которую уже не остановить.
А потом всё началось заново.
Он открыл глаза в той же позе. В той же воронке. С тем же прицелом. Даже гильза — та же, что он выбросил из окопа, — лежала в трёх сантиметрах от локтя.
Первая мысль: «Показалось».
Вторая: «Я только что это прожил».
Третья, когда офицер вышел на ту же тропу, и ветер подул слева направо, и дистанция оказалась триста пятьдесят: «Нет. Не показалось».
Палец дрогнул.
— Не стреляй, — прошептал он сам себе. Губы пересохли, слова вышли хриплыми. — Не стреляй, мать твою. Ты знаешь, чем кончится.
Знает.
Но если не выстрелить сейчас — через час здесь будут лежать свои. Он видел и это. Ту версию, где офицер выжил, довёл роту до траншеи, и траншею вырезали почти полностью. Свои — с трёхцветными повязками, с русской речью, с глазами, которые успевают удивиться перед тем, как их засыпает землёй от разрыва.
Он видел оба конца.
Оба — плохие.
Разница только в том, кто именно умрёт и сколько раз это повторится.
Прицел не дрожал.
Дрожал только выбор.
Офицер остановился. Достал карту. Повернулся боком — идеальный профиль, чёткая проекция. Связной замер рядом, ждал.
