Густой махорочный дым стоял над блиндажом такой стеной, что трёхметровый потолок казался низким и давящим.
Я сидел на лавке у входа, смотрел на свои кирзовые сапоги и слушал, как где-то за стеной капает вода из прогнившей насквозь трубы. Кап... кап... кап... Где-то в груди этот звук отдавался пулемётной очередью.
— Старшина Синицын! — рявкнул адъютант, выглянув из внутренней комнаты.
Я поднялся. Ноги слушались плохо. Не от страха — от долгой дороги в телятнике товарного поезда. Трое суток стоя, плечом к плечу с такими же, как я, как скот в вагоне. Скот хотя бы не знает, куда его везут.
Я знал.
Штрафной батальон. Отдельный, армейский. Без права переписки. Без права свиданий. Без права на второй шанс.
Ступая по скрипучим доскам, я вошёл в «кабинет» командира батальона.
Стол из неструганых досок, накрытый плащ-палаткой. Жестяная лампа из гильзы. Три телефона — чёрный, полевой, зелёный. И человек за столом, который даже не поднял головы, когда я вошёл.
Подполковник Кравченко.
Лицо — будто из дуба вырезали, не иначе. Скулы острые, глаза запавшие, висок пересекает старый рубец — от виска до брови, бровь рассечена пополам, отчего взгляд кажется вечно прищуренным и насмешливым.
— Синицын? — спросил он, не глядя.
— Так точно.
— Иван Синицын? Двадцать четвёртый год рождения?
— Так точно.
— Бывший лейтенант, командир взвода разведки 147-й стрелковой дивизии?
Это был ритуал. Он читал мою биографию, будто приговор. Что, в общем-то, соответствовало действительности.
— Статья 58-10. Антисоветская агитация. Статья 58-11. Участие в контрреволюционной организации. — Он поднял веки. Взгляд серый, колючий. — Трибунал приговорил к десяти годам ИТЛ с поражением в правах и направлением в штрафной батальон на время военного положения. Приговор обжалованию не подлежит.
— Мне уже зачитали, товарищ подполковник.
— Я не для тебя читаю. — Он кивнул на угол блиндажа. — Для них.
Я повернул голову. Там, в полутьме, стояли двое с автоматами ППШ. Конвой. Их лица мне было не разглядеть, но я чувствовал, как они смотрят в спину. С той холодной внимательностью, с которой смотрят на животное, способное в любой момент лягнуть.
— Подойди.
Я сделал два шага к столу.
Кравченко положил передо мной лист бумаги. Штамп «СЕКРЕТНО», подпись командира дивизии, резолюция комбата — «Зачислен. На передовую с первым пополнением». И моя фамилия — Синицын И.А.
— Видишь?
— Вижу.
— Вопрос есть?
— За что меня? — спросил я. Глупо, конечно. Но я должен был спросить. Мне нужна была эта секунда, чтобы в последний раз почувствовать себя человеком, а не вещью.
