Лес молчал. Лишь комар звенел над ухом, но Лиза даже не отмахнулась. Она срезала ножом стебли зверобоя. Лицо скрывал капюшон, руки — перчатки. В деревне, куда она раз в неделю носила мази, ее знали как «молчаливую горбунью». Горба у Лизы не было, она просто совала под плащ подушку.
Вдруг кусты треснули. Лиза замерла.
По просеке шла волчица. Огромная, с окровавленным боком. За ней, путаясь в траве, катились три серых шарика. Волчица тяжело дышала, язык свисал набок. Позади, еще далеко, но уверенно, лаяли гончие. Охотники.
Волчица остановилась напротив старой ели. Она обернулась, лизнула каждого щенка в нос, а потом загнала их в глубокую нору между корнями. Забросала сверху сухими листьями. На секунду ее желтые глаза встретились с глазами Лизы. В этом взгляде не было зверства. Там было человеческое: «Сбереги».
Волчица рыкнула и прыгнула в противоположную от норы сторону, ломая кусты. Через пять минут прогремел выстрел. Потом еще один. И все затихло.
Лиза подождала. Когда лес окончательно успокоился, она подошла к ели и поворошила листья. На нее уставились три пары круглых, испуганных глаз.
— Ну что, сироты, — сказала Лиза, снимая перчатку. — Пойдем к нам. У меня как раз суп с клецками остывает.
Домик старой Марфы, покойной колдуньи, встретил их теплом и запахом мяты. На печи сидела Манька — младшая сестра Лизы. Ей уже исполнилось двенадцать, и она вовсю помогала по хозяйству.
— Лиза, ты чего так долго? — Манька спрыгнула на пол и осеклась.
Из-под плаща один за другим вывалились три щенка. Они смешно тявкнули и тут же сбились в кучу у порога.
— Ой, собаки! — обрадовалась Манька. — А почему у них лапы такие... толстые?
— Потому что это не собаки, Мань, — Лиза сняла горб-подушку. — Это оборотни. В лесу их мать застрелили.
Манька присела на корточки, разглядывая приемышей. Самый крупный щенок вдруг встал на задние лапы, покачнулся и... превратился в пухлого младенца с серыми ушами. Младенец чихнул и пополз к миске с кошачьей едой.
— Ой, — пискнула Манька. — Лиза, а их можно... ну, обратно? В волков?
— Обратно они сами умеют, когда выспятся, — ответила Лиза, наливая в миску молока. — Садись есть. Нас с тобой Марфа тоже в сугробе нашла. Помнишь?
Манька вздохнула и взяла ложку.
— Помню. Родственничков тоже помню. Дядю Клементия с его сыном. «Выходи, Лизонька, за Васятку, дом нам отдай, а Маньку в приживалки возьмем». Тьфу. Хорошо, что мы ушли.
— Мы не ушли, мы тактично отступили, — хмыкнула Лиза, накладывая оборотням куски вареного мяса. — Живы — и ладно. А дядя Клементий — он человек неплохой, просто жадный и глупый. Глупость, Мань, хуже злобы. Со злобы человек устает, а глупость — она вечная.
