Пролог
Световые годы одиночества.
Комета летела сквозь бархатную пустоту, оставляя за собой ледяной шлейф. Вокруг — холод, тьма, безупречная геометрия. Ни звука. Ни движения. Только мерное скольжение сквозь вечность.
Красиво.
Пусто.
Одиноко.
— А хер ли!
Свернула.
К огоньку. К голубому, мокрому. суетливому.
К планете, которая вертелась вокруг жёлтого карлика, как блоха на лысине.
Телескоп вздрогнул.
Он вздрагивал редко. За сорок лет службы в обсерватории имени Коперника на мысе Нордкин — самой северной точке континентальной Европы, где ветер имел привычку дуть не в лицо и не в спину, а сразу во все стороны, — телескоп усвоил главное: небо не торопится. Звёзды стоят. Планеты ползут. Кометы — те хотя бы делают вид, что спешат, но врут.
Эта не врала.
Она шла быстро, наискось, по траектории, которую ни один из четырёх каталогов не предусмотрел. Спектрограф выдал полоску, похожую на кардиограмму человека, которому только что сообщили о наследстве. Дежурный астроном — финн с фамилией из четырнадцати букв и лицом из трёх выражений — записал в журнал: «Аномалия. Природа неясна. Ширина полосы не соответствует». Подумал. Дописал: «Ничему не соответствует». И пошёл варить кофе, потому что в четыре часа утра на мысе Нордкин кофе — единственное, что соответствует.
В ту же ночь на станции «Новая Земля-3» — бетонном кубе, вросшем в вечную мерзлоту по самые антенны, — осциллограф, обычно рисовавший линию с прямотой и скукой партийного отчёта, вдруг выдал зигзаг. Короткий, острый, похожий на кошачью царапину. Дежурный — лейтенант, третий месяц отбывающий полярную вахту как личное оскорбление, — протёр глаза. Зигзаг не повторился. Лейтенант записал: «Помеха. Предположительно атмосферная». Потом зачеркнул «атмосферная» и написал «хрен знает какая». Потом зачеркнул и это, и написал «атмосферная». Журнал принял обе версии молча.
В Южном полушарии, на плоскогорье Кару, где небо ночью становится таким чёрным, что звёзды кажутся дырками в потолке, радиотелескоп MeerKAT — шестьдесят четыре тарелки, расставленные по пустыне с аккуратностью шахматных фигур, — поймал всплеск на частоте, которая официально считалась пустой. Всплеск длился одиннадцать секунд. За эти одиннадцать секунд шестьдесят четыре тарелки синхронно повернулись на три градуса к востоку, словно шестьдесят четыре подсолнуха, учуявших чужое солнце.
Наутро три обсерватории на трёх континентах обменялись данными. Данные не совпали. Это было нормально. В астрономии несовпадение — рабочее состояние вселенной.
Объекту присвоили временный индекс, занесли в реестр и забыли, как забывают имя попутчика в поезде, с которым проговорили всю ночь.
