Смерть — это не конец. Это попадание.
Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.
Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.
Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.
Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.
Добро пожаловать в Хлябь.
2. Хлябь Обетованная. Свод.
0.
... Серебро. Маленькое, плоское. Что-то на цепочке, размером с ноготь большого пальца. Узкая ладонь крутила его медленно, без интереса — большой и указательный, потом обратно. Не для того, чтобы рассмотреть. Просто пальцам надо было что-то делать.
Запястье узкое. Кожа гладкая, бледная. Тёмная ткань рукава, плотная, с тяжёлой подкладкой, спускалась почти до косточки.
Она стояла у дальней стены гримёрной. Руки скрещены на груди, безделушка между пальцами правой. Высокая. Тёмные волосы собраны в тяжёлый узел на затылке, у виска выбилась прядь — лежала вдоль шеи, как кто-то её положил. Длинные ресницы прикрыты — то ли скучала, то ли просто моргнула в неподходящий момент. Над верхней губой слева — тёмная точка родинки. Маленькая, круглая, чёткая — словно поставленная нарочно, в самое выгодное место. Мужской взгляд на ней спотыкался и не сразу шёл дальше — отвлекался, забывал, куда смотрел, начинал заново. Лицо такое, на которое нельзя смотреть мельком — взгляд за него цеплялся и не сразу отпускал. Смотрела на работу, шедшую у кресла.
У кресла возились трое. Молодые, тонкие, в одинаковых серых халатиках. Порхали вокруг сидящего, как мухи вокруг сладкого — тихие, быстрые, у каждой свой инструмент. У одной поднос с баночками, в каждой пигмент своего цвета. У другой пучок кистей, зажатых веером в кулаке. У третьей — салфетки и щипчики.
В кресле сидел мужчина.
Белая туника. Голова откинута на высокую спинку, глаза прикрыты. Лицо костистое, выбритое, и без них уже хорошее — резкая скула, тяжёлое надбровье, тонкие губы. Они наводили марафет поверх лица, которому марафет был не очень-то и нужен. Но раз положено — наводили.
Одна из троих наклонилась. Близко. Слишком близко — выдох её щекотнул бы ему щёку, если бы она ещё дышала вслух. Она не дышала. Задержала. На крыле носа, под самой ноздрёй, скатался комочек — маленький, белёсый, как капля свернувшегося молока. Тонкой кистью, кончиком в один волос, она повела по нему. Сняла. Перенесла на тыльную сторону ладони. Выпрямилась. Только тогда — вдох, осторожный, через нос.
