Он не помнил матери — не в том смысле, в каком помнят люди. Матка оставалась для него химическим законом, запахом, который держал колонию вместе. Но навсегда врезался в память момент, когда впервые открылись глаза в мире света и тепла. Это случилось внутри моторного отсека старого кухонного холодильника — места, которое сородичи уважительно величали Великим Очагом. Там всегда пахло пролитым молоком и нагретым металлом.
Он родился седьмым в кладке. Шестеро братьев и сестёр вырвались из полупрозрачной оотеки раньше, их хитиновые панцири уже успели окрепнуть под тёплым гудением компрессора. А он замешкался. Антенны запутались в остатках оболочки, и к моменту, когда удалось выбраться наружу, остальные сородичи уже рассеялись по щелям.
Но новичок отличался от них. Его усы были почти в полтора раза длиннее, чем у братьев, — тонкие, подвижные, способные улавливать перепады температуры в сотые доли градуса и чувствовать чужой химический след за несколько шагов. Панцирь имел странный, почти незаметный антрацитовый отлив. В темноте он так сливался с тенями, что даже свои теряли его из виду. Редкая мутация — дар, делавший его идеальным разведчиком.
Хромой, старый ветеран с изуродованной правой лапкой, заметил его первым. Он долго водил усами над головой новорождённого, изучая запах и длину антенн, а затем отстучал короткий код: «Седьмой. Будешь ходить в ночь». Так за ним закрепилось число — не имя, а призвание. Он стал седьмым, кто рискнул уйти в неизведанное, пока остальные прятались. И это число превратилось во второй скелет, прочнее самого хитина.
