Хирургия — это искусство вторжения. Ты вторгаешься в тело пациента скальпелем, иглой, зажимом. Ты нарушаешь его границы, чтобы восстановить их. Ты проникаешь в самые потаённые уголки чужой плоти с холодной уверенностью профессионала, который знает: его вторжение оправдано. Оно необходимо. Оно исцеляет.
Но что происходит, когда вторгаются в тебя? Когда чужеродная воля проникает в твоё сознание, чужая плоть врастает в твою, чужие инструменты вскрывают твою грудную клетку не для того, чтобы исцелить, а для того, чтобы использовать? Тогда хирургия перестаёт быть искусством. Она становится насилием. А врач перестаёт быть врачом — он становится пациентом. Жертвой. Материалом.
Я стоял в командном центре бункера и смотрел на мониторы. Их тусклый свет отбрасывал дрожащие тени на бетонные стены, заливал помещение мертвенно-бледным сиянием, в котором лица живых казались восковыми масками. Лера сидела за тактическим столом, нервно постукивая пальцами по клавиатуре. Её движения были резкими, отрывистыми — она пыталась перенастроить защитное поле, которое мы с таким трудом запустили несколько часов назад. Майя, сидевшая рядом, перебирала чётки — старые, деревянные, найденные где-то на складе среди армейского хлама. Её губы беззвучно шевелились. Пульс лежал у моих ног, положив голову на лапы, и его жёлтые глаза были устремлены на меня с выражением, которое я научился распознавать как тревогу.
Санитар-1 стоял у входа в командный центр — массивный, неподвижный, покрытый хитиновыми пластинами, которые тускло блестели в свете ламп. После бойни в «Красной зоне» я заменил ему несколько повреждённых фрагментов брони и перекалибровал кардиостимулятор. Теперь его сердце билось ровно — семьдесят четыре удара в минуту, механический метроном, который задавал ритм всей моей паразитической сети.
Санитар-2 — оба брата — занимали позицию у дальней стены. Их четыре глаза смотрели в разные стороны одновременно, обеспечивая круговой обзор. Я чувствовал их через связь как единое существо, разнесённое на два тела, — два клинка, готовых ударить в любой момент.
Но ничто из этого не имело значения прямо сейчас. Прямо сейчас всё решало время.
Таймер в углу моего сознания пульсировал алым. До прибытия Гнойного Колосса оставалось пять часов сорок семь минут. Защитное поле, которое мы с Лерой запустили, подключив резервные генераторы, работало на пределе возможностей. Оно могло замедлить Колосса — но не остановить его. Для этого нужны были пушки, которых у нас не было. Нужны были ракеты, которые мы истратили. Нужна была армия — а у нас была только горстка выживших и пара конструктов.
