Смерть пахла антисептиком и гнилыми персиками.
Доктор Лев Мечников стоял у операционного стола и смотрел на разрез, который только что сделал. Скальпель в его руке казался неестественно тяжелым — не инструмент, а кусок свинца, который приходилось удерживать сознательным усилием воли. Лев заставил пальцы сжаться сильнее, чувствуя, как ребристая рукоятка впивается в ладонь даже через двойной слой латексных перчаток. Он не имел права на тремор. Не сейчас. Не здесь.
Двадцать три часа. Мысль пронеслась и исчезла, растворенная в желтоватом свете операционных ламп. Двадцать три часа с начала смены. Или двадцать четыре?
Он поднял взгляд на монитор витальных показателей. Цифры пульсировали красным — сто сорок ударов в минуту, давление падает, сатурация кислорода — восемьдесят четыре процента и продолжает снижаться. Пациент умирал прямо под его руками, и Лев ничего не мог с этим поделать. Точнее, он делал всё, что предписывали протоколы, но чума плевала на протоколы. Бубонная форма Yersinia pestis штамма «Гнев Божий» — название придумали журналисты еще в начале вспышки, но оно прижилось даже в медицинской среде — развивалась стремительно, пожирая лимфатическую систему с аппетитом оголодавшего хищника.
Лев перевел взгляд на пациента. Молодой парень, на вид не больше двадцати пяти. Светлые волосы слиплись от пота, лицо приобрело тот специфический сероватый оттенок, который врачи неотложки называют «маской мертвеца» — еще жив, но организм уже проигрывает битву. В паховой области — бубон. Огромный, размером с крупный грейпфрут, кожа над ним лоснилась, натянутая до предела, с багрово-фиолетовыми прожилками некротизирующихся тканей.
— Давление падает, — голос операционной медсестры Лины звучал глухо из-под маски. — Восемьдесят на сорок. Доктор Мечников, он уходит.
— Вижу, — Лев склонился над разрезом. — Зажим.
Инструмент лег в его ладонь с привычной точностью — за годы работы этот жест стал более естественным, чем дыхание. Лев развел края раны, обнажая воспаленные ткани. Гной, смешанный с кровью, начал вытекать наружу, и он почувствовал характерный сладковатый запах, пробивающийся даже через плотный респиратор. Запах, который невозможно ни с чем спутать. Запах тканей, уже начавших умирать.
Нужно дренировать. Лев работал механически, позволяя рукам действовать самостоятельно, пока сознание металось где-то на периферии. Он замечал странную, пугающую ясность мысли — ту самую, что приходит после того, как организм пересекает определенную черту истощения. Усталость больше не ощущалась как давящая тяжесть; вместо этого появилась почти наркотическая легкость, хрустальная звонкость восприятия, при которой каждый звук, каждый блик света приобретал неестественную яркость.
