Субботнее утро началось с тихой, почти семейной работы. Мэй и Ями молча помогали Варфоломею заметать осколки разлетевшегося стекла, убирать обломки мебели и оттирать застывшую кровь в холле. Михаэль выносил тяжелые мешки, а гробовщик, тяжело опираясь на трость, хмуро следил за порядком. Между ним и Мэй не было произнесено ни единого слова, но в этой совместной работе чувствовалось хрупкое единение.
Однако, ночью покой покинул девочку. Ей приснился странный, пугающе реалистичный сон. Она стояла посреди заснеженной, безмолвной площади заброшенного города. С неба медленно падал пушистый снег. Вдруг с высоты шпилей к ней спустился огромный, нахохлившийся чёрный ворон. Его перья отливали тем самым иссиня-чёрным, благородным цветом, что и новые волосы Варфоломея. Ворон отважно и нежно укрыл её своим большим, тёплым крылом, защищая от ледяного ветра, а затем... коснулся её губ в глубоком, почти человеческом поцелуе. В следующую секунду они вместе взмыли ввысь, летя над спящим, укрытым снегом городом, свободные от всех проклятий.
Мэй резко проснулась. На часах было раннее утро воскресенья. На её бледных щеках блестели горячие слёзы. Сон оставил в её душе щемящее, сладкое и одновременно мучительное послевкусие.
Она встала, набросила на плечи чёрную вельветовую шаль и спустилась на первый этаж. Варфоломей сидел в гостиной у камина, задумчиво играя, переборами на гитаре. Мэй подошла к нему, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе и пряча руки в карманы платья.
— Варфоломей, — тихо, но холодно произнесла она.
Гробовщик отложил инструмент и медленно повернул к ней своё бледное лицо. Его ясные, почти белые глаза вопросительно уставились на неё.
— Как бы там ни было, — твёрдо продолжила Мэй, вонзая невидимые иглы в собственное сердце, — я думаю, мы сохраним нормальные, опекунские отношения. Ради Ями. Но парой мы не станем с тобой никогда. Это моё окончательное решение. Пожалуйста, соблюдай мои личные границы.
Варфоломей замер. На его лице отразилось глубокое, сокрушительное потрясение. Прямая чёрная чёлка качнулась, приоткрывая край багряного креста. Он заглянул прямо в её разноцветные глаза, и в его голосе-кларнете зазвучала глухая, раненая обида:
— Это... это из-за твоих родителей, Мэй? — тихо спросил он, - но ведь ты не можешь мне не верить! Я клянусь тебе, я не травил их! Рим солгал!
— Перестань, — ледяным тоном отсекла Мэй, не давая ему продолжить этот ранящий спор, и поспешно ушла в свою комнату.
Так и начали течь холодные, морозные зимние дни в предвкушении Нового года и Рождества Христова.
