Человек, который собирался заставить меня поклясться в честности, сам лгал мне трижды за последние две минуты, и я считала эти разы, как считают капли из прохудившейся крыши.
Раз: «Рад вас видеть, агент». Глаза распорядителя Совина не были рады ничему, кроме обеда, до которого оставался час. Два: «Это простая формальность». Формальностей, от которых у людей идёт кровь из носа, не бывает. Три: «Вам нечего бояться». Вот это было даже почти трогательно — будто я когда-нибудь умела бояться вслух.
Я сидела в холодном зале Службы попечения о сиротах с даром, на стуле, который скрипел при каждом вдохе, и смотрела на серебряную чашу посреди стола. Над ней дрожал воздух, как над раскалённой плитой, хотя в зале было так зябко, что у писаря в углу синели пальцы.
— Клятва истины, — сказал Совин, поглаживая чашу, словно кота. — Доступ к закрытым реестрам одарённых даётся только тем, кто не сможет ими торговать. Вы понимаете, агент Иветта, почему именно вам мы предлагаем её первой.
Я понимала. Они предлагали её мне первой не из доверия, а из его полной противоположности. Бывшая воспитанница Эдгара Морвейна. Бывшая гостиная шпионка, которая годами вынимала из людей их секреты, как вынимают занозу — быстро, чисто, с улыбкой. Мне не дали бы ключей от реестров без поводка. Клятва была поводком.
— Я понимаю, — сказала я. — Вы боитесь, что я снова начну продавать детей оптом. Логично. Прежний хозяин научил меня прайсу.
Писарь в углу перестал дышать. Совин поморщился — моя честность всегда давалась людям тяжелее моей лжи.
— Никто не обвиняет вас в прошлом, — сказал он.
Четыре, отметила я. Но вслух не стала. Есть капли, которые не стоит ловить.
Дар у меня был тихий и неудобный. Не огонь, не лёд, не громы — я читала людей. Не мысли, нет, мысли — это сказки для тех, кто не умеет смотреть. Я читала тело: как дёргается веко, когда человек врёт о деньгах, как меняется дыхание перед просьбой, как пальцы выдают то, что прячет язык. Морвейн нашёл меня девятилетней, в приюте, где я уже обыгрывала надзирателей в их собственные тайны, и сделал из меня инструмент. Я была хорошим инструментом. Это и есть та часть, которую мне труднее всего произносить вслух.
— Что мне нужно сделать, — спросила я, и это был не вопрос.
— Положить руку в чашу. Произнести слова. Дальше клятва живёт в вас. — Совин говорил ровно, заучено. — Пока вы носите её, ложь причиняет боль. Не метафора, агент. Жар. Чем крупнее ложь, тем сильнее. Маленькая увёртка — как обжечься о свечу. Большая ложь… — он замялся, — лучше не проверять.
