Утро, в которое моя жизнь полетела под откос, началось с запаха гари.
Я подскочила на узкой кровати в комнатке над лавкой, готовая тушить, прятать, отпираться, — и только потом сообразила: горело не у меня. Сосед-пекарь опять передержал противень. Обычное дело для улицы Жестянщиков, где всё немного подгоревшее: хлеб, репутации, надежды.
Я выдохнула и разжала кулаки. На ладонях гасли крошечные искры — рыжие, тёплые, живые. Мои. Те самые, за которые в нашей славной империи полагается Обитель Пепла и клеймо на запястье.
— Спим дальше, — велела я искрам, и они послушно нырнули под кожу.
Скрывать дар я научилась в пятнадцать, за одну ночь, когда он проснулся и спалил занавеску. Отец тогда не ругался. Отец молча затёр копоть, сел напротив и сказал: «Запомни, Мира. Огонь — это не то, что ты делаешь. Это то, что ты есть. А того, что ты есть, империя боится больше всего».
Отца не было в живых уже три года, а я всё ещё просыпалась по его правилам: проверить руки, проверить дыхание, проверить, не пахнет ли от меня дымом.
Внизу ждала лавка. «Лорин: артефакты и реставрация» — облупленные золотые буквы на тёмной вывеске. Когда-то к отцу записывались за месяц. Теперь я перебивалась починкой амулетов от моли и продажей светильников, которые честно отрабатывали полгода и гасли навсегда.
А ещё внизу, на прилавке, лежало письмо. Я не убрала его вчера — наверное, надеялась, что за ночь оно устыдится и сгорит само.
«Контора "Гарвен и сыновья" уведомляет: задолженность в размере восьмисот империалов подлежит погашению в десятидневный срок. В случае неуплаты имущество лавки будет описано и реализовано с торгов».
Восемьсот империалов. Столько лавка не приносила и за два хороших года, а хороших годов у меня не случалось давно. Долг остался от отца — точнее, от пожара, который сожрал его мастерскую, заказы и его самого. Страховая контора нашла тысячу причин не платить. Контора «Гарвен» нашла одну причину навестить меня уже через неделю после похорон.
Я перевернула письмо текстом вниз, повязала рабочий фартук и открыла лавку. Что бы ни происходило, в девять я поднимаю решётку. Это тоже было отцовское правило, и оно держало меня лучше любых амулетов.
До полудня заглянули трое. Госпожа Випс принесла брошь-оберег, которая «жужжит не в той тональности». Студент-теоретик час листал каталог и купил карандаш. Третьим был мальчишка-посыльный: контора «Гарвен» интересовалась, помню ли я о сроках. Я ответила, что о сроках помню, а вот о вежливости в их конторе, видимо, забыли. Мальчишка ухмыльнулся и исчез.
