Ангарск втягивал в себя приезжего, как пылесос втягивает сухую листву — безжалостно и с хрустом. Город, выросший на болотах и аммиачных выбросах, не признавал полутонов. Прямые проспекты, серая штукатурка панелек, и над всем этим — вечный купол смога, подсвеченный изнутри огненным маревом факела.
Александр стоял у проходной Нефтехимического комбината, потирая замерзшие пальцы. Внутри этого тела — широкоплечего, сорокалетнего, с въевшимся запахом машинного масла на ладонях — металась Мария. Специалист по замкнутым циклам экономики из 2041 года. Человек, который знал, что через пять лет этот завод назовут «экологической бомбой замедленного действия».
Зачем я здесь? — этот вопрос она задавала себе каждое утро. И каждый раз не находила ответа. Точнее, находила слишком много ответов, и все они ей не нравились.
Это случилось во время испытаний экспериментальной установки по моделированию замкнутых циклов: сбой, яркая вспышка, ощущение падения в пустоту. А потом — резкий запах машинного масла и металлический привкус во рту. Чужое тело. Она поняла это не сразу: сначала были только боль в висках, тяжесть в плечах и странная, непривычная ширина грудной клетки. Потом — зеркало в общежитии, отражение мужчины с усталыми глазами и щетиной, и осознание, ледяное и безжалостное: это теперь она.
Поначалу всё было невыносимо. Грубая кожа с въевшимся запахом масла, тяжёлая нижняя челюсть, которую приходилось поправлять, когда она забывалась. Низкий голос, отдающийся вибрацией в груди — совсем не так, как её собственный, высокий и звонкий. Ноги, слишком длинные и массивные, из-за которых она первое время спотыкалась на ровном месте. А уж необходимость бриться каждое утро стала отдельной пыткой: чужое лицо в зеркале, жёсткая щетина, и тихий шорох лезвия, который звучал как приговор.
Но самым странным было ощущение чужого тела как своего. Мозг Александра, его мышечная память, его привычки — всё это осталось, но сознание принадлежало Марии. Она чувствовала его силу, но не умела ею пользоваться. Чувствовала его боль, но не знала, откуда она. И каждое утро, просыпаясь, она заново привыкала к тому, что теперь она — мужчина.
Вдох. Ноздри обожгло. Воздух был тяжелым, липким. Сероводород щекотал рецепторы, бензол отдавал сладковатой гнилью, где-то на грани восприятия угадывался хлор. Местные называли эту смесь «запахом денег». Если принюхаться, пахло не деньгами, а отсроченной смертью — медленной, растянутой на поколения.
— Чего застыл, Петрович? — вахтер выглянул из будки, протирая стекла очков грязным платком. — Опять факел лютует с утра. Чуешь? Привыкай, тут все к этому привыкают. Вон, у гастронома с шести утра очередь за молоком. Это тоже из-за него, — он кивнул в сторону столба пламени. — Говорят, коровы в пригороде траву жрать отказываются.
