Солнце стояло в зените, заливая Торговую улицу ярким летним светом. Было жарко — даже мухи летали лениво, нехотя, приземлялись на подоконники и засыпали. За окном конторы редкие прохожие спешили по своим делам, прячась в тени домов. Воздух был тяжёлым, пахло пылью и нагретой смолой.
Но внутри, благодаря толстым каменным стенам и закрытым ставням, царила прохлада. Приятная, спасительная. Свечи горели ровно, не мигая.
Морис сидел за своим дубовым столом, перебирая бумаги. Дела не было — уже третий день никто не приходил. Тишина, покой, можно было бы отдохнуть, но он не умел отдыхать. Руки сами тянулись к перу, глаза — к записям.
Джек сидел на своём низком стуле у окна, точил топор. Проводил камнем по лезвию — шшш-вжик, шшш-вжик. Ритм был успокаивающим, как дыхание. Иногда он останавливался, проводил пальцем по острию, проверяя остроту, и снова принимался за дело.
Элис разложила на столе обед. Глиняный кувшин с квасом, миска с тушёной капустой, ломоть свежего хлеба, сыр и пирожки с мясом.
— Обед готов, — сказала она, вытирая руки о полотенце.
— Наконец-то, — сказал Джек, откладывая топор.
— Ты вечно голодный.
— Я большой. Мне нужно много есть.
— Ты просто жадный.
— Это одно и то же.
Морис отложил бумаги, пододвинул тарелку.
— Хороший квас, — сказал он, отпив из кружки.
— Я сама делала, — ответила Элис, наливая себе.
— Умеешь?
— Умею. Это не сложнее зелий.
— А на вкус?
— Как зелье, только вкуснее.
Джек отрезал кусок хлеба, положил сверху сыр, откусил половину за раз.
— Хорошо, — сказал он с набитым ртом.
— Не чавкай, — сказала Элис.
— Я не чавкаю. Я жую.
— Громко.
— Аппетитно.
Элис вздохнула, покачала головой.
Морис взял пирожок, надкусил. С мясом, хорошо пропечённый, с хрустящей корочкой. Булочник знал своё дело.
— Хорошие пирожки, — сказал он.
— Булочник делает, — ответила Элис. — Я только приношу.
— Передай ему спасибо.
— Передам.
Они ели молча. Тишину нарушал только скрип пера Мориса, который делал пометки в блокноте, и мерное жевание Джека.
В дверь постучали.
Три удара — громких, уверенных, почти властных.
— Войдите, — сказал Морис.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял парнишка лет шестнадцати, в потрёпанной одежде, с грязным лицом и большими испуганными глазами. В руке он держал свёрток, перевязанный бечёвкой. Он тяжело дышал — видно, бежал издалека.
— Вы контора беспокойных дел? — спросил он, задыхаясь.
— Мы, — ответил Морис.
— Вам письмо. Из Альтаира.
— От кого?
— От городского головы. Сказал — срочно. Очень срочно.
Парнишка протянул свёрток, развернулся и убежал, даже не дождавшись ответа.
