ПРОЛОГ. Цирк приходит с запахом мёда
Ветер нёс запах мёда и прелых листьев. Не весенний, не цветочный. Тот мёд, что остаётся на дне разбитых сот после того, как пчёлы давно вылетели навсегда. Сладкий, тяжёлый, липкий. Он оседал на губах, въедался в ноздри, напоминал о чём-то, что уже нельзя вернуть. Кто-то играл на скрипке где-то впереди, за поворотом тракта. Звук был фальшивым, надрывным. Не музыкант играл — инструмент плакал, а человек не умел его утешить. Ноты срывались, падали в грязь, вязли в колёсной колее.
Телега с ржавым железным куполом двигалась медленно. Колёса стонали. Лошади фыркали, копыта вязли в чёрной жиже. Они чувствовали то, чего не чувствовали люди. Не дождь. Не холод. А то, что зовётся Гиблыми Топями.
На боку телеги красной, давно потрескавшейся краской было выведено: «Цирк уродцев братьев Гримм. Мы такие же, как вы. Только хуже». Буквы давно выцвели, но смысл остался. Он врезался в дерево, как шрам. Как обещание, которое никто не спрашивал, но все приняли.
Внутри было темно. Пахло старым сеном, конским потом, ржавчиной и чем-то сладковато-гнилостным, от которого сводило скулы. Кто-то спал в углу, укрывшись лоскутным одеялом. Кто-то точил нож в такт колёсам — ритмично, сухо, без эмоций. Кто-то смотрел на дверь и не моргал. Зрачки были расширены, взгляд пустой, будто человек уже видел то, что ждёт впереди, и перестал сопротивляться.
И был один. Он лежал на соломе, подложив под голову грубый холщовый мешок. В мешке лежало что-то твёрдое, длинное, тёплое. Кость. Он не помнил, откуда она взялась. Не помнил, как оказалась в мешке. Не помнил своего имени. Не помнил, как попал в эту телегу. Не помнил лиц, голосов, запахов прошлого. В голове — пустота. Гладкая, холодная, как дно высохшего колодца.
Но кость помнила за него.
Она пульсировала в такт его сердцу. И иногда, очень редко, она шептала. Одно слово. Одно имя. Мужское.
Дайл.
Так звали его. Он не знал, откуда это знает. Просто — знал. Имя отозвалось в груди, как эхо в каменной шахте. Дайл. Дайл. Дайл. Оно не звучало как его. Оно звучало как чужое. Как то, что ему дали. Как то, что ему осталось.
Иногда, в самые тёмные часы ночи, когда скрип колёс затихал, а дыхание других спящих становилось ровным, он слышал второй шёпот. Тише первого. Женский. Мягкий, как шелест сухой травы. Как вздох у изголовья.
Лира.
Кто такая Лира — он не помнил. Он вообще ничего не помнил. Только пустоту там, где должны быть воспоминания. И чувство, тяжёлое, как свинец в животе, что он сделал что-то непоправимое. Что-то, за что нет прощения. Даже от мёртвых.
