ПРОЛОГ. Чёрное небо
Ему снится огонь.
Не тот, который греет. Другой. Тяжёлый, маслянистый, он ползёт по стенам, сворачивается клубками на потолке, капает с люстры горячими слезами. Всё горит. Ковёр, шторы, его собственные руки. Но боли нет. Во сне боли не бывает.
— Дайл...
Кто-то зовёт его. Голос знакомый, но имя не всплывает. Может, мать. Может, сестра. Может, он сам зовёт себя — эхо, отражённое от обугленных стен.
Он открывает глаза.
Над ним — чёрное небо. Нет, не небо — потолок. Просто потолок стал чёрным. Сажа и копоть слоями лежат на досках, как старая штукатурка. Где-то в углу проступает кусок обоев — когда-то они были зелёными, в цветочек. Теперь цветочки чёрные, как угли.
Дайл садится. Пол под ним тоже чёрный. И стены. И дверь. Всё выгорело, обуглилось, съёжилось в пепел. Он проводит рукой по половице — пальцы оставляют серые полосы. Сажа. Везде сажа. Она въелась в поры, в воздух, в его собственные лёгкие, хотя он не помнит, чтобы дышал.
Он не помнит, как сюда попал.
Не помнит, сколько он здесь.
Не помнит, кто он.
Только имя — Дайл. Оно прилипло к нему, как запах дыма. Никто не называл его так здесь. Он просто знает, что его так зовут. Знает — и всё. Как знаешь, что снег белый, а трава зелёная. Просто факт.
Он встаёт. Ноги не болят. Руки не болят. Тело не болит. Это странно — он должен болеть. Угли под ногами должны жечь. Но они не жгут. Он чувствует тепло, но не боль. Мягкое, вязкое тепло, как в бане, когда слишком долго сидишь на полке и уже не понимаешь, жарко тебе или нет — просто плывёшь.
Дом, в котором он находится, когда-то был большим. Он чувствует это. Не помнит — чувствует. Две комнаты внизу, две — наверху, кухня с печью, сени, лестница, которая вела к чердаку, а с чердака — на крышу. Сейчас это просто скелет. Стены стоят, но прогнулись внутрь, как рёбра старой лошади. Печь развалилась, из её чрева сыплется сажа и битое стекло. Лестница чудом держится — несколько ступеней выгорели, остальные почернели, но не сломались. Кое-где даже видны гвозди — старые, ржавые, торчащие из досок как кости из могилы.
Дайл подходит к двери. Толкает.
Не открывается.
Пробует снова. Сильнее. Наваливается плечом. Дверь даже не дрожит. Как будто её приколотили снаружи десятком гвоздей. Или завалили камнями. Или её просто нет — нарисованная дверь на стене, обман зрения.
— Эй! — кричит он. — Есть кто?
Голос глухой, как подушкой придавленный. Не летит.
Тишина. Или нет. Кажется, где-то далеко кто-то плачет. Или смеётся. Или дышит — тяжело, с присвистом, как старый мех.
Он идёт на звук.
