Октябрь в Ольховку пришёл тихо, по-уральски — с заморозками по утрам, хрустящими лужами и совершенно неприличным количеством грибов. Грибы, кстати, были системные: после Эскалации некоторые опята мутировали и теперь разговаривали по ночам. Тихо, шёпотом, цитируя в основном классику. Катя утверждала, что это побочный эффект от «Цветов Сомнения», которыми она засадила пол-леса, но Петренко стоял на своём: грибы — шпионы.
— Они вчера мне вслух прочитали «Муму»! — жаловался он майору. — Я хотел суп сварить, а они: «Не тронь, сержант, мы разумные!» Какие ж они разумные, если Тургенева цитируют?
— Грибы не могут цитировать Тургенева, — устало отвечал Ковалёв. — У них нет голосовых связок.
— А у моей тёщи были? Она мне полжизни цитировала, и ничего!
В общем, жизнь в Ольховке налаживалась. Бывшие благословлённые — те, что после битвы на рубеже согласились на реабилитацию — теперь трудились на полях, помогали в кузнице и, к вящему ужасу Петренко, записались в кружок хорового пения. Хор этот организовал не кто иной, как сам Петренко. Точнее, его заставил майор, сказав: «Сержант, вы у нас самый громкий, вот и займитесь. Благословлённые привыкли петь, пусть поют что-нибудь народное, а не этот ваш хорал». Петренко идею воспринял с энтузиазмом, но теперь пожинал плоды.
Репетиция шла на центральной площади, у памятника унитазу. Двадцать бывших апостолов, облачённых в гражданское, старательно выводили «Ой, мороз, мороз», но выходило у них до того слаженно и проникновенно, что даже куры неслись с позолотой. Петренко стоял перед хором с бронзовым Кубом в одной руке и дирижёрской палочкой (которую ему выточил Боров) в другой.
— Не так! — орал он, перекрикивая стройное многоголосие. — Вы поёте, как ангелы, а надо — как люди! Где надрыв?! Где тоска по родине?! Мороз — он же кусачий! Представьте, что вы без благословения, и вам холодно!
Бывшие благословлённые переглянулись. Один из них робко поднял руку:
— А можно мы всё-таки немножко с благословением? У нас тогда голоса красивее.
— Никакого благословения! — отрезал Петренко. — Реабилитация — это вам не курорт. Пойте, как все нормальные люди. С фальшивыми нотами. С чувством!
Хор вздохнул и затянул заново. Теперь в их голосах действительно прорезалось что-то человеческое — возможно, отчаяние.
Дёма, проходивший мимо с кружкой чая, остановился послушать. Рядом с ним немедленно материализовалась Алина — с неизменным блокнотом и выражением лица, означавшим «я всё запишу, и тебе это не понравится».
— Как думаешь, они когда-нибудь станут совсем обычными? — спросила она, кивая на хор.
