Глава 1. Яма для пасечника
Первой приходит не боль, а злость. Глупая, вязкая, совершенно неуместная злость на то, что кто-то сыплет мне землю за ворот. Я пытаюсь поднять руку, стряхнуть её и только тогда понимаю: руки у меня не поднимаются. Не потому, что затекли. Их вообще не видно. Из земли торчит одна голова, под подбородком жмёт влажный ком, а всё остальное упаковано в тяжёлый суглинок так плотно, будто меня не закопали, а утрамбовали сапогами.
Я дёргаюсь. Почва давит на грудь, не даёт вдохнуть глубже половины. В затылок упирается камень. Перед глазами, в двух ладонях от носа, лежит дохлая пчела — крупная, почти с ноготь большого пальца, чёрная, с серой пылью на волосках. Пчела шевелит задней лапкой. Значит, не дохлая. Пока.
— Смотри-ка, очнулся, — говорит кто-то справа.
Голос мужской, ленивый. Так разговаривают возле костра, когда колбаса уже насажена, а огонь ещё не разгорелся. Я поворачиваю глаза. Шея слушается плохо, зато картинка понемногу собирается: выжженный склон, кривые яблони, несколько десятков почерневших ящиков на низких подставках. Ульи. Некоторые развалены, у других сняты крыши, а один горит без пламени — из щели тянется тонкий дымок, пахнущий горькой полынью и чем-то металлическим.
За ульем стоят двое. Первый — широкий, в кожаном фартуке, с шестом, на конце которого болтается тряпичная петля. Второй худой, длиннорукий, держит ведро. Оба закрыли лица сетками, только сетки не обычные: белые нити отливают серебром, а возле висков пришиты круглые медные бляхи.
Я снова рвусь из земли. Напрасно. В груди что-то хрустит — то ли ребро, то ли засохшая корка грязи.
— Воды, — выговариваю я.
Голос чужой. Молодой, сиплый, язык во рту словно обваренный. Но слово получается понятным, и это удивляет меньше, чем должно. Сейчас меня больше интересует ведро.
Худой поднимает его, заглядывает внутрь и ухмыляется. У него острый, обветренный подбородок и два передних зуба одного размера со всеми остальными вместе.
— Там щёлок.
— Тогда не надо.
Широкий фыркает. Худой смеётся, немного обиженно — видно, рассчитывал на просьбы. Он подходит ближе, приседает у края ямы и тычет пальцем в мою щёку. Я пытаюсь укусить. Не достаю, зато он отшатывается и опрокидывает половину ведра себе на сапог.
— Падаль!
— Сам подошёл, — замечает широкий. — Не трогай. Восс сказал дождаться ос и убедиться. Потом землю выровняем.
Осы мне не нравятся даже без пояснений. Над склоном гудит ветер, но звук у него неправильный: низкий, с дрожью, будто далеко работает трансформатор. Я смотрю вверх и вижу над яблонями рыхлое серое облако. Оно движется против ветра. Не облако.
