На нормальном судне тишины не бывает.
Даже у причала оно живёт своей жизнью: гудит вентиляцией, гоняет воду по трубам, потрескивает остывающим металлом. Где-то хлопает дверь, на нижней палубе кашляет дизель-генератор, за переборкой ругается механик. Если прислушаться, всегда можно понять, чем именно недоволен твой корабль.
В то утро «Громобой» молчал.
Я заметил это в четыре двенадцать, когда поднялся в рубку с кружкой кофе и папкой, которую Константин Аркадьевич Крамов считал рейсовыми документами, а я — доказательством того, что бумага умеет размножаться без участия человека.
— Почему не спите? — спросила Елена Сафина.
Она сидела перед электронно-картографической системой и постукивала зелёным карандашом по краю стола. Короткие волосы на затылке ещё не высохли после душа. На экране тянулась привычная лента Волги: глубины, знаки, створы, наши будущие повороты.
— Капитаны не спят, — сказал я. — Они закрывают глаза и ждут, когда кто-нибудь ошибётся.
— Старпом уже ошибся. Его до сих пор нет.
Я поставил кофе подальше от аппаратуры и посмотрел на часы.
Старший помощник должен был быть на борту час назад. Телефон у него не отвечал. Последнее сообщение пришло в половине четвёртого: «Такси встало у Канавинского моста. Буду через двадцать минут».
Двадцать минут у Сергея Петровича были величиной философской. Иногда в них помещалось полчаса, иногда развод, иногда два дня запоя. Последнего за ним прежде не водилось, но человек развивается.
— Если через десять минут не появится, пойдёшь за старшего, — сказал я.
Карандаш перестал стучать.
— Вот так просто?
— Нет. Сначала я торжественно вручу тебе его бессонницу и геморрой. Потом пойдёшь.
Лена скосила на меня глаза. Улыбаться не стала, но уголок рта дрогнул.
За лобовыми стёклами лежала предрассветная Волга. Справа темнела громада собора Александра Невского, левее редкими огнями тянулась набережная. Вода казалась стальной пластиной, в которую кто-то бросил горсть жёлтых отражений.
Течения не было видно.
Я подошёл ближе к стеклу.
— Скорость воды?
Лена повернулась к экрану.
— Ноль целых две десятых. Погрешность.
— Десять минут назад?
— Ноль девять.
— Ветер?
Она пробежала глазами показания.
— Северо-западный, один и восемь.
Волга не обязана выглядеть бурной, чтобы двигаться. Река такого размера вообще никому ничего не обязана. Но она двигалась всегда — подо льдом, в штиль, в тумане. Даже в водохранилище вода выдавала себя мусором, рябью у опоры, едва заметным натяжением швартовов.
Сейчас между нами и плавучим дебаркадером болталась пластиковая бутылка. Болталась на одном месте, будто её приклеили.
