Глава 1: Казнь техникой мёртвых
Десять лет тишины разбил звук одного удара.
Не громового, не яростного, а точного, как удар мастера-краснодеревщика, расщепляющего драгоценное полено вдоль волокон. Звук был приглушённым, почти вежливым – короткий свист разрезаемого воздуха и едва уловимое шуршание, когда лезвие прошло сквозь шелковую ткань, кожу, плоть и между рёбер, чтобы найти то, что искало. Всего один удар.
Рэн узнал его, даже не видя тела.
Он стоял на краю внутреннего сада покоев советника Ёситаки, впитывая детали утра, ещё не осквернённого криками. Его старый нос, который много лет назад мог уловить запах страха за сотню шагов, теперь улавливал лишь запах влажного песка после ночного дождя, аромат цветущей османтус-сливы и… что-то ещё. Металлическую ноту, но не кровь. Что-то водянистое, почти стерильное.
«Ласточкина слеза», – прошептал он про себя, и слова повисли в воздухе, как призрак.
Техника, не имевшая официального названия в свитках боевых искусств. Та, что передавалась шёпотом в тёмных коридорах школ кэн-дзюцу. Удар, при котором лезвие входит под специфическим углом между четвёртым и пятым ребром слева, минуя основную костную защиту, чтобы пронзить сердце снизу вверх. Смерть наступала почти мгновенно, но не от массивной кровопотери, а от мгновенного прекращения работы органа. Говорили, что жертва даже не успевала понять, что убита, – только чувствовала странную прохладу в груди, будто глотнула зимнего ветра, а затем – тьму. Создатель этой техники, самурай по прозвищу Курозан – Чёрный – был публично обезглавлен на главной площади десять лет, три месяца и четырнадцать дней назад. Рэн знал это, потому что присутствовал. Потому что подписал протокол освидетельствования тела.
И теперь эта техника, эта подпись из прошлого, вернулась.
– Рэн-доно, – к нему приблизился молодой офицер стражи, его лицо было бледнее утреннего тумана. – Они… они ждут вас внутри.
Рэн кивнул, не глядя на него. Его взгляд скользил по отполированным до зеркального блеска половицам веранды, по идеальному гравию сада, по безупречной струйке воды в каменном цукубаи. Ни следов борьбы. Ни намёка на вторжение. Мир, застывший в совершенной гармонии, если не считать того, что в его центре лежал мёртвый человек.
Он вошёл в покои.
Воздух здесь был гуще, пропитанный запахом дорогих благовоний сандала и чем-то сладковато-тяжёлым – запахом открытых внутренностей, который Рэн ненавидел всей душой, но который стал частью его жизни, как тень частью тела. Комната была просторна и аскетична, в соответствии с декретами о «простой жизни для слуг народа». Простой жизни, которая включала в себя шёлковые свитки династии Мин, лаковую панель с изображением летящих журавлей и небольшую, но бесценную коллекцию чайных чашек.
