Холм свежей земли в центре долины дышал. Не так, как дышат живые существа - он излучал тихий, ровный покой, словно сама земля наконец смогла выдохнуть боль, вбитую в её плоть веками. Это был шрам, но шрам затянутый. Над ним уже не вился чёрный дым, лишь слабый, тёплый парок от дождя, прошедшего на рассвете.
Но за пределами этого холма, за островком света у Древа-Сердца, мир всё ещё был болен. Отравленные ручьи, деревья с ржавыми подтёками на коре, трясины, источающие сладковатый запах тлена - раны были повсюду. Победа над големом была подобна удалению раковой опухоли. Теперь предстояла долгая, кропотливая работа по очищению всего организма.
И эта работа началась с одного, крошечного, но невероятно важного стежка. С того самого сияния у корней Древа.
Белый мох. Тедьы Мус. Он не просто пророс. Он плел. От его первой, нежной колонии тянулись тончайшие, светящиеся гифы - не по земле, а сквозь неё, по невидимым путям силы, по тем самым нитям Песни Мест, что были показаны на карте Чуди. Эти гифы искали другие раны, другие очаги угасшей жизни. Они были живыми иглами, а свет Древа - нитями, которыми предстояло сшить разорванный мир.
Но для этого нужна была не только сила Древа. Нужен был дирижёр. Тот, кто сможет направить этот свет, настроить каждую нить на свою, единственно верную ноту. Все в долине, от менква до самого мелкого лешего, смотрели на того, кто стоял на коленях у кромки света, с руками, впившимися в почву. На Итала. На того, кто услышал их всех и спел их боль. Он был узлом. И теперь ему предстояло не петь, а ткать.
Первые дни после битвы были похожи на медленное пробуждение от долгого, кошмарного сна. Силы возвращались каплями. Менквы, отряхнувшись, первыми покинули долину, унося с собой немую решимость и новые шрамы. Но они уходили не так, как пришли - не угрюмой, замкнутой гурьбой. Один из стражей, уходя, остановился перед Италом и, не глядя ему в глаза, коротко кивнул, ударив себя кулаком в каменную грудь. Это не было благодарностью. Это было признанием. «Ты - часть ландшафта теперь. Часть договора». Итал, ещё слишком слабый для слов, кивнул в ответ.
Мисы задержались дольше. Они продолжали омывать долину, но теперь их работа стала тоньше. Они не смывали яд, а вытягивали его, фильтруя воду через себя, оставляя горечь и ржавчину в специально выкопанных ямах, которые потом засыпали менквы. Шур-Ивыс, Болотная Старица, перед тем как уплыть в своё очищенное царство, явилась на миг у берега. Её форма была уже не из тины, а из чистой, темной воды.
